Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Можно, браток, присяду? С товарищем поговорить.

Сосед молча подвинулся, и разведчик уселся напротив, пристроив костыли между колен.

— Говорят, перебрасывать нас будут, — сообщил он, понизив голос. — В нормальный госпиталь, стационарный. Правда, далеко: под Саратов, посёлок Красный Кут.

— Откуда вести такие?

— Ну, я ж разведчик, — улыбнулся Краснов. — Вот и разведал.

Михаил Андреевич в душе таким вестям обрадовался. Полевые госпитали левого берега были предназначены больше для легкораненых: подлечили — и обратно на переправу, на тот берег в Сталинград. А тяжёлых старались отправлять дальше в тыл, да не всегда успевали. К тому же немец повадился бомбить и левый берег: красный крест на брезенте его лётчиков не смущал нисколько, и зенитного прикрытия здесь почти не было.

Потапов пригляделся к собеседнику. Под глазом у разведчика виднелся старый, уже желтеющий синяк, и губа припухла.

— Что это у тебя на лице?

— Да ерунда. До свадьбы заживёт, — отмахнулся Краснов. — С особистами разговаривал.

— Вот же сволочи, — нахмурился Потапов.

— Да не, не скажи. — Разведчик покачал головой. — Там молодой один был, сильно ушлый. Всё шпиона во мне искал. Съездил пару раз по морде… Ну, я его запомнил, на всякий случай. А потом пришёл матерый со знаками различия политрука — и как отчихвостит молодого! Ты что, говорит, творишь? Это же разведчик, сержант, у него на счету столько выходов боевых, языков ценных не раз приволок — а ты его по морде? Еще раз повторится, сам за ленточку за фрицем полезешь! Уразумел? И кулак ему показывает. Я думал — врежет. Но, видать, меня постеснялся… В общем, повезло мне, товарищ лейтенант, что в плену я всего ничего пробыл. Ночку одну. А фрицы меня сразу обратно скинули. На парашюте, как агитматериал, тьфу их так. С табличкой на груди: вот, мол, ваш разведчик, дарим обратно — расстреливайте… — Краснов дёрнул щекой. — Эх, позорище какое, меня сержанта красной армии, как тюфяк с сеном!

— Ничего позорного в этом нет, — нахмурился Потапов. — Ты же не сам сдался.

— Ну да. На мине мы подорвались. С боевым другом моим, с Лёшкой Федотовым…

Краснов помолчал, глядя в брезентовый потолок. Друга он поминал как убитого.

Не знал ещё сержант, что Алексей Федотов, дружок его закадычный, жив. Что прячется он сейчас в немецком тылу, в уцелевшем подполе дома Евдокии, и до своих ему идти ещё долго.

В палатку тем временем вошла молоденькая и потому уж больно деловая медсестра — халат поверх ватника, косынка по самые брови.

— А ну не курить здесь! — звонко прикрикнула она на дальний угол, и там торопливо замахали ладонями, разгоняя дым.

Дошла до потаповских нар, подбоченилась:

— А вы, товарищ пациент, чего лежите, не встаёте? Расхаживаться вам надо. Помаленьку, на воздух выходить.

— Сил нет, сестра, — улыбнулся Потапов.

— Сил потому и нет, что вы их не возвращаете. Ну-ка, давайте: чуть привстаньте… вот так… сядьте. Больно?

— Да вроде нет.

— Вот и хорошо. — Она поправила ему шинель.

— Сестра, а правда, что нас в другой госпиталь переправят? — поинтересовался Потапов.

— Сегодня подводы должны подойти, — кивнула девушка. — Слышала такое. Да, и вот ещё: вам товарищ военврач велел письмо передать. Из вашего дома.

— Письмо? Из дома? Погибли у меня все на родине, кому писать… — не понял Потапов. И тут же дошло: — Дом Потапова⁈

— Вот уж не знаю, — медсестра протянула сложенный треугольник. — Написано — из дома Потапова, значит, ваш дом.

Про ранение и слабость Потапов будто забыл начисто — чуть не вскочил, схватил письмо. Краснов пересел ближе, заглядывая через плечо.

Потапов взял серый бумажный треугольник и повертел в руках. Наискось по бумаге лиловел штамп: «Просмотрено военной цензурой». Обратный адрес — номер полевой почты его же полка. Письмо из того самого дома. Из его дома.

Наконец, решился и развернул треугольник. Лист весь исписан химическим карандашом разными почерками: одни строчки шли ровно, другие валились набок, а третьи цеплялись за самый край бумаги. Писали, похоже, всем гарнизоном, передавая карандаш из рук в руки.

«Здравствуйте, дорогой наш товарищ лейтенант Михаил Андреевич! Пишут вам бойцы вашего взвода. Все живы, здоровы, чего и вам от всей души желаем. Дом наш стоит и стоять будет. Немец на нас атаку делал большую, с пушкой… отбили, и пушку его уделали, потерь убитыми не имеем. Паёк сейчас дают добрый, траншею до своих дорыли. Помкомвзвода Старшина Коровин».

Дальше почерк менялся на размашистый, с завитушками:

«Товарищ лейтенант, это я, Ванька! У нас новый командир, вы его знаете. Поначалу он, между нами говоря, в штаны наложил, а теперь ничего, обвыкается! Прозвали мы его Зелёнкой! И не потому, что молод да зелен, а потому как помирать собрался, когда вдруг его осколком чиркнуло. Передайте, кричит, отцу, я не испугался! А там царапина — зелёнкой помазать! Смеху было на весь дом. Только вы ему не проговоритесь, а то он нас до смерти замучает уставом».

Потапов фыркнул, не сдержался — и тут же всё-таки рассмеялся, запрокинув голову.

— Ты чего? — заглянул в письмо Краснов.

— На, читай… Зелёнка! Ой, не могу… — Лейтенант утёр глаза и побежал взглядом дальше.

Следом были три строки, корявые и тяжёлые, как брёвна в срубе:

«Кузьма пишет. Воюем. Патронов хватает, харч есть. Выздоравливайте, товарищ лейтенант».

Потом — торопливые, мальчишеские:

«А я флажками миномёту сигналил, меня Морячок семафорить выучил! Немцы как драпали! Сашка».

Потом — аккуратные, девичьи буковки:

«Михаил Андреевич, поправляйтесь и берегите себя. Мы вас очень ждём. Таня».

А ниже вкривь и вкось, будто чужой рукой, старательно выведено было:

«Салют, командир! Наслышан про тебя! Пьетро».

— Пьетро? — Потапов поднял глаза на Краснова. — Это что ещё за Пьетро у меня в доме?

— Не иначе пополнение, — пожал плечами разведчик.

Ответ нашёлся тут же, коровинским почерком, в самом низу листа:

«Не удивляйтесь, товарищ лейтенант, это итальянец наш, Петруха. Сам к нам перешёл, теперь с нами воюет. Идейный, а когда поёт — заслушаешься. А Сотников с Саяном сейчас на вылазке, бьют фрицев по своему счёту. Ждём их, волнуемся, как вернутся — сразу отпишем. Не по уставу скажу, а по сердцу: храни вас Бог, Михаил Андреевич».

Потапов дочитал и долго сидел, глядя на серый листок. Непрошеная слеза набежала на