Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

следом позади — там, где секунду назад ещё метались люди. Кричали раненые, ржали и рвались лошади, страшно, почти по-человечьи мычал завалившийся нераспряженный бык. Люди метались от воронки к воронке, и меж этих мечущихся фигурок вставали новые разрывы.

А потом с высоты соскользнули истребители.

«Мессершмитты» прошли над дорогой низко на бреющем, метрах в ста, и вдоль обоза протянулись пушечно-пулемётные трассы, выбивая из земли жёлтые фонтанчики. Истребители заходили раз за разом, покуда на дороге ещё что-то шевелилось.

Краснов с Потаповым лежали в промоине шагах в тридцати от дороги. Несло горелым, кровью и развороченной сырой землёй. И промоина эта будто на глазах становилась мелкой, как блюдце: очередная трасса прошла по бурьяну рядом.

— Заметили, сволочи… — Краснов сплюнул с губ землю. — Сейчас развернётся и причешет. Уходить надо!

— Куда⁈ Степь голая!

И тут Потапов увидел трубу.

Она лежала в лощинке, уходя от заводика вниз, к невидимому отсюда озеру, — та самая, из дедова рассказа: клёпаная железная труба рапопровода, в полтора обхвата толщиной, полузасыпанная песком. У стыка чернел лаз, с виду казалось — в него человеку протиснуться впору.

— Труба! Краснов, за мной!

Они доползли, докатились туда, и Краснов ужом ввинтился в чёрное жерло первым, а Потапов за ним, обдирая бока о ржавые заклёпки. Несло солью, железом и застоявшейся горечью. Снаружи, приглушённый металлом, доносился рёв моторов, и по открытой части трубы звонко защёлкали пули, а где-то позади металл вдруг глухо лязгнул, как от удара кувалдой.

— Глубже давай, глубже! — Краснов полз вперёд, в темноту. — Покуда песок над нами — не достанет!

Труба уходила под песчаный намёт. Они ползли и ползли в полной темноте, на ощупь, и с каждым метром рёв самолётов глох.

А потом мир будто взорвался.

Бомба легла совсем близко, где-то сзади, и наступила темнота без единой щёлочки света.

Когда звон в ушах опал, Потапов шевельнулся. Ноги были на месте, руки тоже. А вот позади, там, откуда они только-только вползли — смятое железо: трубу за их спинами расплющило и завалило намертво.

Впереди труба, в которой они хотели лишь переждать атаку, уходила в черноту. Куда она выведет, да и выведет ли вообще — не знал никто.

— Краснов, — позвал он в темноту. — Егор! Живой?

— Живой… — сипло отозвалось спереди. — Только, слышь, лейтенант… похоже, нас тут заживо похоронило…

* * *

Я лежал в своей щели уже который час, и время тянулось нестерпимо медленно. Перископ, Пашкин подарок, тут пришёлся очень кстати. Я глядел в него, тщательно осматривая местность и наш дом. Передо мной лежала мёртвая полоса: развороченные трамвайные пути дыбились почерневшими змеями рельсов, из земли торчали обрезки труб. Поперёк улицы, перепаханной воронками, лежали на боку два трамвая с выгоревшим нутром. Чуть дальше чернели обугленные деревья — уже и не деревья вовсе, а головешки на корню. У перекрёстка осело на разбитых катках немецкое штурмовое орудие — приземистая коробка без башни. Рядом скалилась дырявым щитом раскуроченная пушка. Для баварского Охотника раздолье, прячься где хочешь: хоть за рельсами, хоть в трубе, хоть под мёртвой бронёй. Тут на целую роту лёжек хватит.

Солнце тем временем клонилось к вечеру и уже покатилось к немцам за спины. Лучи легли косо, с немецкой стороны, и заглянули в оконные проёмы дома Потапова. Этого часа я и ждал. В глубине комнаты второго этажа обозначилась фигура с винтовкой — наш Адольф на боевом дежурстве. Вот он повёл плечом. Склонил голову и замер.

Бах!

Сухой хлопок раскатился по развалинам, а Адольф дёрнулся и завалился в глубину комнаты.

Клюнул, голубчик!

Я рывком повёл перископом по полосе. Откуда, откуда он бил? Звук пришёл спереди, из-за гряды развалин, — а вспышки я не видел и видеть не мог. Я ведь лежал у стрелка за спиной, в немецком тылу, и дульный срез его винтовки глядел от меня прочь, на дом. Вся надежда теперь была на Ваньку.

И Ванька не подвёл. В условленном месте, в проёме второго этажа, замелькал белый флажок. Мелькал он не наружу, а в глубине, у тёмного простенка: с фронта его заслонял край стены, и виден он был только отсюда, с изнанки, под моим углом. Взмах. Другой. Третий. Пауза — и вот метнулось красное. И пропало.

Три взмаха белым, один красным — третий квадрат, развалины.

Я развернул перерисованную от руки карту, расчерченную на квадраты, отыскал третий. Вот они, эти развалины: осевший дом в паре сотен шагов от меня, наискось к немецкой траншее. Я снова приник к перископу, повёл трубкой так и этак — без толку. Тыл его лёжки наглухо прикрывала обвалившаяся стена да груды битого кирпича. С моей позиции его было не достать.

Оставалось ждать, когда он пойдёт назад, к своим. Он ведь не дурак: снял цель — сразу меняй позицию, уходи. Но движения не было, значит, Охотник не уходил. Может, караулил еще кого, а может, до того уверовал в свою тайную нору, что и спешить не считал нужным. Полчаса я пролежал, не отрывая глаза от окуляра, и из развалин не выбралась даже мышь.

Что у него на уме — я не знал. И это было хуже всего.

Ждать ночи было нельзя. За ночь он сменит лёжку — и вся наша карта с квадратами станет пустой бумажкой. А завтра он снимет ещё кого-то, и уже не Адольфа. Отпускать его живым было никак нельзя.

Ну что ж. Не идёт гора к Магомету — Магомет сам к ней сползает с лёжки.

Я пополз.

Локоть, колено, замер… Локоть, колено, замер… Вжимался в каждую впадину, любой завал делал себе прикрытием. Впереди и слева, в сотне шагов, тянулась немецкая траншея, оттуда нет-нет, да и долетали голоса. Стрелять здесь было нельзя ни в коем случае: на выстрел в собственном тылу немцы отзовутся живо — перебросят пулемёты на этот фас, а то и миномёт развернут, и разнесут весь участок вместе со мной. Значит, работать придётся тихо. Как — я ещё не знал. Знал одно: упустить его нельзя. Нельзя и всё тут.

Дом, когда я дополз до его развалин, оказался и вправду основательный. Не халупа, каких полно в кварталах индивидуальной застройки Сталинграда, где стояло целое море хибар — саманных да дощатых, а разбомбленная кирпичная коробка. Контора какая-нибудь была, а может, магазин. Бомба сложила ей крышу внутрь, стены же остались торчать зубцами. К торцу когда-то лепилась пристройка — теперь от