Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Андрюшка засопел, повозил босой ногой по половице.

— Понял… Эх… жалко, конечно.

— Ты, брат, и без того с фрицами воюешь, — мягко сказал Федотов. — А зоркий глаз на войне иной раз дороже пули.

— Кстати, про глаза, — сказал я. — Что там ещё интересного заприметил? Чины какие ходят?

— О! — Андрюшка приосанился. — Меня дядя Лёша выучил в ихних рангах разбираться. Погоны, петлицы там всякие. Офицерья там немного, но хватает. А есть еще один унтер-офицер: серьёзный такой, вечно хмурый и задумчивый. На него даже сам полковник ихний покрикивать опасается, разговаривает с ним как-то этак, по-особому и негромко.

И мальчишка преувеличенно показал его позу, мол, так в глаза и заглядывает.

— Вот как, — сказал я, и по затылку у меня потянуло холодком, будто сквозняком из подпола. Можно было догадаться, про кого речь. — Унтер, говоришь… И что еще заприметил про него?

— Ага, значица, чищу я ему сапожищи. Так у него на винтовке трубочка сверху приделана. Вот как у тебя! — Он ткнул пальцем в мою «Светку», что стояла прислонённая рядом, у окна. — Винтовку он из рук не выпускает, даже спит, а она у койки. Я издали видал.

— Оптический прицел, — сказал я.

— Во-во!

— Опиши-ка мне его. Подробно, как ты умеешь.

— Немца-то? — Андрюшка наморщил лоб. — Ну-у… обычного росту. Жёсткий весь, как из жил свитый. Что еще?.. А, ну лицо у него бурое, обветрено так, что местами аж до красноты доходит. А бывает, он его перед выходом сажей мажет и идёт чумазый, что кочегар паровозный. Губы в тонкую нитку всё поджимает, а глядит с прищуром этаким, колюче-колюче, что мне аж зябко делается. Ходит не слышно, будто по-кошачьи: я раз так чуть ваксу не опрокинул, когда он за спиной вырос, и не слыхал, как подошел. И тишком всё, слова из него не вытянешь. Иные гогочут во дворике за куревом, а этот помалкивает, словно вечно думу какую думает.

Рассказывал Андрюшка бойко, при этом храбрился, не показывал, что боится этого унтера, а пальцы его сами собой теребили край отцовского картуза.

Несомненно, это был тот самый баварский Охотник собственной персоной. Как я и предполагал, он обосновался прямо в штабе Лангенау. Видно, крепко он полковнику нужен.

— А когда он приходит, когда уходит, примечал?

— А как же! Приходит вечером, уже потемну. Грязнющий весь, пылью и гарью от него несёт. Сапоги сразу за дверь выставляет, и велено мне их тут же надраить до блеска. Отоспится в своей комнате, а потом, перед рассветом, уходит, когда еще темно. Потому как я прихожу, бывает, с рассветом, а его уже нет. И сапог нет.

Всё верно: на позицию снайпер выходит затемно и затемно же возвращается, чтобы ни одна живая душа его маршрута не углядела и не подловила на передвижении, а охотится днём. Классика ремесла, я и сам так хожу.

— А ещё что за ним водится? Привычки какие, странности?

— Есть! — оживился пацан. — Видел, как он патрончики по столу полированному катает. Выложит на столешницу и катает туда-сюда, туда-сюда, а потом одни в обоймы вставляет, а другие в кулек ссыпает. Хотя они все одинаковые. Будто игра. Я гляжу и думаю: дурью мается. А он серьёзный при этом такой.

Мы с Федотовым переглянулись.

— А ещё он курево с собой не берёт, — вспомнил Андрюшка. — Кисет, зажигалку, всё на столе бросает, когда уходит. Ефрейтор толстый раз попросил у него закурить на дорожку, а он зыркнул и буркнул: «На охоте не курю». Ефрейтор потом про «скрягу» полдня ворчал и кривился.

Противник серьёзный: табачный иногда дух в развалинах слышен за полсотни шагов, и он это знает. Каждая мелочь, гляди-ка, у него учтена…

— А ты что, немецкий знаешь? — удивился я.

— Ну так учительница моя любимая, Татьяна Германовна, учила в школе немецкому, и всегда говорила: я самый способный в классе. А теперь вот еще каждый день слышу, как немцы на своем гавкают, привыкаю к речи, как к своей уже… тьфу! И что это язык болтает…

Андрюшка сплюнул в сторону несколько раз, будто желал так почистить язык.

— А сапожищи у него вечно грязнючие, — посетовал он тут же. — Будто он неделю по болотам шатался. Отскабливай потом за ним…

— А грязь там какая? — спросил я.

— Грязь-то? — пацан поглядел на меня удивлённо. — Дык… Кирпичная, рыжая. Как у всех… — Он вдруг почесал затылок и завис, шевеля губами. — А ить нет! Давеча же вот глина была. Жёлтая, жирнющая, насилу отскоблил. И в ней ракушки. Беленькие, махонькие, как ноготок. Я одну сковырнул да Марфе показал, она говорит: речная, должно быть.

Федотов медленно отставил кружку. Я весь подобрался.

— Жёлтая глина с ракушкой… — тихо повторил разведчик и поглядел на меня. Он все понял.

О том, где человек бывал, лучше всяких слов расскажет земля на его сапогах. А земля в Сталинграде нехитрая: на берегу песок, на обрывах да в балках глина с суглинком, в городе теперь — сплошное кирпичное крошево да зола. Но такой вязкий жёлтый суглинок, чтоб не сразу оттереть, да ещё с мелкой белой ракушкой, я встречал в одном месте — в овраге, что разрезает город неподалёку и сбегает к Волге. Там он пластами лезет из откосов, липкий и тягучий, сапоги в нём вязнут по щиколотку.

Напрямки от штаба Лангенау к передовой такой глины не наберёшь, хоть год ходи. Выходит, Охотник, когда выдвигается на позицию, закладывает крюк через овраг, по дну да по откосам, чтобы маршрута его никто не проследил и никто не подкараулил. Вот же осторожный гад… Лёжка у него может быть где угодно, хоть каждый день новая. А вот тропа, похоже, натоптанная.

— Дядь Лёша, а чего ты такой сделался? — заглянул мне в лицо Андрюшка.

— Какой?

— Ну… как кот перед мышиной норкой.

Федотов хохотнул в кулак и тут же закашлялся, придержав ладонью бок.

— Ничего, Андрюш, — я поднялся со скамьи. — Молодец ты. А теперь собирайся и беги на свою службу, полезное дело делаешь, товарищ боец. И запомни накрепко: смотри в оба, а сам никуда не суйся и ничего нарочно не выведывай. Слушай как бы невзначай,