Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Не верю я вам, Лешуков, — процедил Прохоров сквозь зубы. — Быстро они вас завербовали. Или вы давно в сговоре были? Отвечать!..

— Думаете, фуфло вам толкаю? — Леший выложил на ящик три солдатские книжки. — Вот. Зольдбухи ихние. Одна офицерская, две солдатских. Автомат ихний. Чем не доказательства? Порешил я их там, троих на перо посадил.

— Это ещё не доказательства, — Потапов взял книжки, стал разглядывать. — Мог с убитых взять, на нейтральной полосе. Автомат подобрать. Или же они тебе сами это все выдали… Чтобы ты к нам лазутчиком вернулся.

Леший поглядел на них исподлобья, и в глазах у него мелькнуло что-то тёмное и лагерное, из прошлой его жизни.

— Знал я, командир, что слову воровскому не поверишь. Ладно, базара нет… ну, гляди сюда.

Он вытащил из кармана окровавленный тряпичный сверток и протянул Прохорову.

— Это что? — нахмурился командир.

— Маза моя, — прищурился урка.

Прохоров развернул и отшатнулся.

— Ох, ё-е!.. — воскликнул он, выронив из рук тряпицу, из которой выпали человеческие уши.

Три окровавленных срезанных уха лежали теперь на полу.

— Тёпленькие ещё, — глухо обронил Леший без всякого бахвальства и удали. — Все от разных. Приглядись, командир: которое поглаже — то офицерское. С него я и начал, когда меня в землянку затащили. Финку нашли и забрали перед допросом, а вот заточку шмоном не нащупали. Тонкая она у меня, тоненькая да востренькая, вот и спасла жизнь.

В подвале повисла тишина. Первым её нарушил Пьетро.

— Значит, всё-таки геройский народ, — тихо сказал итальянец. — Беру назад свои слова. Про грушу.

Никто не засмеялся. Взгляды бойцов, теперь уже восхищенные, остановились на угловатой фигуре Лешего. Смущение и стыд одолевали всех за недавние высказывания о нём.

Леший добрёл до стены и сел, привалившись спиной. Вытер рукавом кровь с лица.

— Ну так чего… закурить-то есть, братцы?

В тот час всем стало неважно, кем он был когда-то раньше. Сразу трое бойцов кинулись к Лешему со своими кисетами.

Коровин оказался быстрее, вложил в пальцы урке уже прикуренную цигарку.

— Покури, братец… Не серчай, если что…

Прохоров же вытащил платок и сам собрал с пола доказательства отваги Лешукова.

* * *

Посёлок Красный Кут, Саратовская область. Госпиталь

Между двумя койками Потапов с Красновым втиснули табурет, а на него пристроили шахматную доску. Играли уже который час. Точнее, Потапов учил разведчика новой для него игре.

— Ну куда ты конём? Куда? — сокрушался Потапов. — Конь так не ходит. Он буквой «Г» скачет. Как разведчик: напрямки ему нельзя, только в обход.

— Тьфу ты, мудрёная наука, — Краснов почесал бритый после здешнего парикмахера затылок и снова уставился на доску.

До Красного Кута они добрались не иначе как чудом. После страшной бомбёжки на Эльтоне из той колонны раненых уцелело немного, но три телеги чудом остались целы, на них выжившие и добрались до Красного Кута. Сюда свозили раненых со всей округи, госпиталь был развёрнут в здании школы номер три. Вот тут они, наконец, и выдохнули.

Первым делом их привели в человеческий облик. Гимнастёрки, бельё, шинели свалили в кучу и отправили в паровую дезинфекционную камеру, прожаривать горячим паром, а самих обрили наголо, обработали керосиново-дегтярным составом против всякой живности, от которого щипало кожу и першило в носу.

Настоящую баню с паром им не позволили: горячий пар, как было сказано, мог разбередить едва начавшие заживать швы. Хотя Потапов подумал, что после солёного озера это уж вряд ли страшно, но спорить не стал. Тем более, что помывку вновь прибывшим всё-таки устроили. Баню приспособили в бывшем сарае, который затянули поверху брезентом. Внутри установили две железные печки, обложили камнем, грели на них воду в больших флягах, а мылись раненные из шаек тёплой, чуть остывшей водой. После окопной грязи и это казалось раем.

А потом их накормили. Борщом и разваристой картошкой, и всё это горячее, густое, дымящееся. После недель на сухарях да тушенке миска горячего борща казалась почти невозможным счастьем.

Краснов проиграл в шахматы третью партию кряду, крякнул и отодвинул доску.

— Да ну тебя, Мишка! — махнул он рукой на лейтенанта. — Давай лучше в картишки. В двадцать одно!

— Шахматы, Егор, это стратегия, — назидательно сказал Потапов. — А карты что? Дурь одна.

— Стратегия… — недовольно проворчал Краснов. — Пойду-ка лучше покурю.

Палата их была бывшим школьным классом. Только парты вынесли, вместо них рядами встали скрипучие железные койки, а на стене осталась всё та же чёрная классная доска, на которой мелом был написан распорядок дня. Нынче палата пустовала наполовину: несколько человек на днях выписали, а новых ещё не подвезли.

— Эй, боец! Давай сыграем, — окликнул молодого соседа Потапов. — В шахматы умеешь?

Тот повернул голову.

— Ну, умею.

— Так садись. Сидеть-то можешь? У тебя, вон, только одна рука перевязана.

— Одна перевязана, другая в порядке, — отозвался боец без всякой охоты. — Настроения только нет.

— А ну встать, боец! — вдруг гаркнул Потапов по-командирски. — Кто таков?

Раненый по вбитой привычке подобрался, поднялся, вытянулся и доложил:

— Красноармеец Гаврилов. Из тысяча сто пятого пушечного, артиллерийского.

— То-то же. Садись, красноармеец, — смягчился Потапов. — Будем мозги разминать.

Молодой нехотя присел к доске. И тут Потапова будто резануло по памяти. Гаврилов. Артиллерист. Он смотрел на бойца и пытался вспомнить. Откуда ему знакома его фамилия?

— Тебя как звать? — осторожно спросил лейтенант.

— Степаном. Стёпа. А что?

Потапов не ответил сразу, зато смотрел на него во все глаза. Так вот он какой.

— Герой, стало быть? — спросил он, наконец, кивнув на перевязанную руку.

— Какое там, — вздохнул Степан. — Даже до дела толком не дошло. Посекло меня осколками от бомбы при налёте. Один, зараза, глубоко засел, насилу вынули. Второй месяц вот валяюсь. Ребята воюют, подвиги совершают, а я тут пролёживаю. Тоска.

И тут Потапов вспомнил.

Вспомнил тот недействующий полустанок под Эльтоном. Вспомнил старуху, что совала им в телегу половину каравая, а сама всё заглядывала в лица, всё спрашивала дрожащим голосом: не видали ли сыночка её, Степана Гаврилова? Двое, мол, сыновей на фронте и оттуда пишут исправно, а от третьего, от Стёпы, с лета ни весточки, ни