Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

ведь нельзя. Пальнёшь — взовьются ракеты, всполошится немец в укреплениях, а это место с немецких позиций простреливается насквозь. И уж тогда уложат обоих, как в тире. Мороз пробежал у сапёра вдоль хребта.

Он покосился на Лешего: чего тот медлит, отчего не прячется?

А Леший вдруг пополз. Не назад, к завалу, а навстречу немцам.

— Куда⁈ — Кривошеин не мог теперь крикнуть, голос сам собой сорвался в шёпот, будто тело собственным каким-то разумением помнило, что шуметь нельзя, и Леший его не услышал. — Ты куда, гад?..

А дальше сапёр увидел такое, что у него в глазах потемнело от злости.

Леший вытащил из-за пазухи смятый белый листок. Немецкую пропускную листовку, которые фрицы тучами сыпали над окопами. Видно, подобрал где-то на нейтралке да сунул за пазуху, как оно у бывалых водится: в хозяйстве всё сгодится. А теперь вот приподнялся и махнул ею.

— Нихт шиссен! — выговорил он по-немецки коряво, но разборчиво. — Ихь эргебе михь! Не стреляйте, сдаюсь!

Кривошеин стиснул пистолет так, что онемели пальцы.

Немцы засуетились, вскинули автоматы. Разведка, ясное дело: ночью прощупывали подходы к дому. Недаром Прохоров велел эту сторону минировать.

— Хальт! Хенде хох! — донеслось из темноты.

Лешего в момент сгребли, заломили руки, поволокли куда-то прочь от дома. Кривошеин вжался в землю и не дышал: его в темноте пока не приметили.

«Пронесло, — толкнулось в голове у сапёра. — А Лешего-то уводят».

Заминировать ложбину до конца он не успел. А теперь то уж что… Собрал остатки мин, подхватил вещмешок и по-пластунски двинул назад, к дому. У подхода его окликнули из темноты, он прошептал пароль, и его пропустили.

Кривошеин скатился в подвал и кинулся к командиру.

— Товарищ старший лейтенант! У нас предатель!

И выложил всё, как было, подробно и обстоятельно, задыхаясь при этом от негодования.

Прохоров слушал доклад, кусая губы. Заложив руки за спину, нервно и дёргано прошёлся туда-сюда. Хуже всего было даже не то, что Леший мог оказаться предателем. Хуже было то, что какая-то часть Прохорова всё ещё не желала в это верить: как ни бесил его этот урка, а боец был отменный и дом держал не хуже прочих. Или нет? Как же он так ошибся?

— Это пятно на нашем взводе! — проговорил он, наконец, и голос дрожал от с трудом сдерживаемой злости. — Теперь каждый будет коситься на соседа и гадать. А мне докладывать в штаб и в особый отдел. А значит, будут последствия… для каждого. И для меня в том числе…

Он оглядел притихших бойцов.

— Особый отдел вытрясет из нас всё. С кем Лешуков водился, о чём говорил, какие вёл разговорчики, кого держал за приятеля. Могут и на переформирование взвод отправить. А кого-то, кто слишком тесно общался с предателем, и в штрафную роту определят. Крепко нас Лешуков подвел, очень крепко…

— Да ни с кем он не водился, — подал голос Кузьма Бабаев. — Сам по себе кот был, гулял, где хотел.

— Эх, — вздохнул Коровин и покачал головой. — А ведь боец был знатный. Как из автомата бил…

— Бил, — зло усмехнулся кто-то из темноты. — А как жареным запахло, шкуру свою спасать кинулся, вмиг лапки кверху. И листовочка, вишь, загодя припасена была. Готовился, стало быть, а не случайно. Наплевал на боевых товарищей!

— Да вы соображаете, что это значит? — вскинулся Сашка. — Он же все наши мины знает! Все подходы, все посты! Расскажет — и нам тут всем крышка!

Тут уж поднялся гул.

— Прекратить панику! — отрезал Прохоров.

Пьетро Морелли, что делил теперь с ними и хлеб, и оборону, сидел в углу и молчал. Потом обронил на ломаном русском:

— Русский народ — народ героев, я это признаю. Но, как это… у нас говорят: одна гнилая груша весь ящик испортит.

— У нас говорят — паршивая овца, — машинально поправил Прохоров.

— Пусть овца, — итальянец пожал плечами.

— Коровин, — Прохоров повернулся к старшине. — Усилить караул. Выставить дополнительные посты. Чует моё сердце, аукнется нам ещё эта ночь.

Настроение во взводе вмиг сделалось мрачным. Не то чтобы боялись, к страху за эти недели уже притерпелись. Но если боишься, значит, угроза снаружи. А предательство давило иначе, изнутри. Свой же был, из одного котла хлебал, тот же дом оборонял, а вон что… оказался гадом-перевертышем.

Все теперь молчали. Лишь изредка кто-нибудь бубнил вполголоса, поминая Лешего недобрым словом: так и знал, мол, что уголовник продаст. У него же на лице написано, но вот не разглядели…

Как вдруг в зал вбежал боец с поста.

— Товарищ командир! Там наш пришёл. Просится впустить! На нейтралке лежит, под домом. Приполз…

— Какой ещё «наш»? — не понял Прохоров.

— Так это… по голосу — Леший. То есть красноармеец Сергей Лешуков.

— Что⁈ — Прохоров вскочил. — Давай его сюда! Живо!

И потянул из кобуры пистолет.

Через минуту в проёме возникла знакомая фигура. Леший ступал тяжело, а за спиной, на плече, теперь висел немецкий автомат. Сам он был перепачкан кровью с ног до головы, так, будто искупался в ней.

— Закурить есть, братцы? — невозмутимо спросил он, но никто не пошевелился.

— Красноармеец Лешуков, — ледяным голосом произнёс Потапов и тут же наставил на него пистолет. — Объясните ваш поступок. Сдать оружие! Семибородов, взять его под охрану.

Морячок шагнул было к Лешему.

— Да чего тут объяснять, — Леший скинул с плеча автомат, поставил на пол к стене. — Вернулся вот.

— Это не объяснение! — рявкнул Прохоров. — Почему сдались в плен?

— Так вы ж сами толковали: спецов по минному делу у нас раз-два и обчёлся. — Леший сплюнул. — Или думаете, нам не слыхать? Разведка на нас перла, четверо немцев. Кабы сцепились — положили бы нас обоих, ну или мы их, так и толку, нас бы пулемет накрыл… а сапёр наш дому нужнее меня. Вот я и отвлёк их на себя. Сдался, значит.

— Вы вообще думаете, что говорите? В плен⁈

— В плен, а куда деваться. Расчёт был такой: меня для допросу поволокут к себе в штаб, к начальству живым. Значит, займутся мною. А там уж поглядим. Верно, сапёр? — Леший поглядел на Кривошеина. — Тебя же не запалили?

Кривошеин замялся, потом неуверенно кивнул.

— Ну… вроде того. Про меня