Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

И грешным делом, конечно, боялась — погиб сыночек, потому писать и не может. С того света не пишут.

— Погоди-погоди, — Потапов подался вперёд. — А мать у тебя есть? Под Эльтоном, на полустанке живёт?

Степан вскинул на него глаза.

— Есть… А вы откуда?..

— И два брата у тебя воюют? Так?

— Ну да, — Степан уже растерянно смотрел на лейтенанта. — Откуда вы всё это знаете?

Потапов помолчал. А потом голос его дрогнул и налился злостью. Потапов хотел сказать что-нибудь жёсткое, командирское, да сдержался и лишь прохрипел глухо.

— Что ж ты, Гаврилов, матери-то не пишешь? — проговорил он с укором. — Она там вся извелась. Нас на полустанке хлебом кормила, последним делилась, и всё про тебя выспрашивала. Всех подряд… А ты тут лежишь и молчишь. Настроения у него нет… Совесть-то есть?

Потапов не стал всё-таки говорить, что та, видно, уже выплакала все глаза — в каждом из них узнавала и не узнавала своего сына, будто и не надеялась уже разглядеть его черты, когда встретит.

Степан, выслушав, опустил голову.

— Да что писать-то, товарищ лейтенант… — глухо забормотал он. — Валяюсь тут, как солома в амбаре, харчи казённые перевожу. И рассказать нечего. Братья мои уже медали имеют, а я… Что писать? Стыдно.

— Стыдно ему, — Потапов покачал головой. — А про мать ты подумал? Ей не медали твои нужны. Ей знать нужно, что ты живой. Что дышишь. Ну-ка, бери листок и карандаш. Пиши письмо, чтоб я видел. Живо!

— Так это… — Степан беспомощно повёл перевязанной рукой. — Не могу я, товарищ лейтенант. Правая не работает.

— Тогда диктуй, — отрезал Потапов. — Я запишу.

— А чего диктовать-то?

— А мне за тебя ещё и письмо придумать? — насупился Потапов, но тут же взял листок и карандаш, склонился над табуретом. — Диктуй, как есть… что жив-здоров, что идёшь на поправку, и что вернёшься немца добивать. Да про неё спроси, как она там, как здоровье. Нечего ему писать, тоже мне. Матери это письмо будет дороже всякого ордена.

Степан открыл было рот, чтоб диктовать, да так и не смог. Отвернулся к стене. По небритой щеке его сползла слеза, и он её не вытер.

— А ведь верно, товарищ лейтенант, — выговорил он сипло. — Всё об себе думал, дурак. Об медальке, будь она неладна. Об том, что не отличился. А мать… про мать и не вспомнил. Она там ночей, верно, не спит, а я…

— Молодец, что понял, Стёпа, — сказал Потапов. — Молодец… Береги мать. У меня вот нет никого, и написать некому, а ты… береги…

Шахматы были собраны в коробку. Потапов писал, а Степан диктовал — сперва запинаясь, потом всё горячее, будто прорвало в нём что-то, что копилось и давило второй месяц: «Жив, мама, жив твой Стёпа, скоро свидимся»!

Глава 19

Из домика Марфы я ушёл в середине ночи. Андрюшка, как и сама хозяйка, уже спал на печке, так что я тихо простился с Федотовым, пожал на прощание руку разведчику — до встречи, тёзка, — забрал листки со сведениями, что он добыл, и, выбравшись знакомыми дворами, двинул к оврагу.

Ночью по этой части города я ходить уже наловчился, знал её чуть ли не наизусть, на ощупь. Но пройти — это пройти, а позицию, откуда работать снайперу, в темноте не выберешь. Позицию и окрестности надо смотреть при свете, а не выбирать наугад. Потому, добравшись затемно, первую свою лёжку я устроил не для стрельбы, а пока что для наблюдения. И с утра весь день, до самых сумерек, изучал позицию.

Сидел я в остове сгоревшего деревянного дома, за уцелевшей кирпичной печью, огромной и обугленной до совершенной черноты. Смотрел и запоминал всё, что творилось вокруг оврага.

Этот овраг был глубокий, с пологими, но высокими стенками. Дождями и взрывами в откосах обнажило жёлтую жирную глину. Ясно и без заключения какой-нибудь научной лаборатории — ту самую, что Андрюшка соскабливал с грязных сапог Охотника.

Территория была немецкая, фрицы тут давно и прочно обосновались. Ниже по оврагу, ближе к Волге, на уступе ската засел в отрытой ячейке целый немецкий пулемётный расчёт. Но пулемётчики сегодня меня не интересовали. Я не шевелился, не выдавал себя ничем, дал им спокойно жить: ходить, мелькать над бруствером, спускаться к сырому дну оврага. Я лежал за печью, водил перископом и высматривал, где мне залечь сподручнее, чтобы дождаться и обнаружить этого чертового Охотника.

День потихоньку разгорелся. Солнце как бы невзначай вышло из-за облака. Внизу пулемётчик вскинул голову, и почему-то вгляделся в мою сторону. Я замер, вжался в головешки, почти не дыша. Сердце колотило в самое горло. Немец щурился в мою сторону долго, будто целую вечность, потом сплюнул и отвернулся.

В этот час тени на головешки лечь не могли, и я не стал рисковать, отполз поглубже, забился в щель и даже вздремнул, насколько получилось, вполглаза. И вернулся на позицию, только когда солнце снова отпустило мою лежку, перекатившись дальше по небосводу.

Если Охотник всегда ходит здесь, на свою позицию он выдвигается обязательно в темноте. А в ночной темноте мой выстрел должен произойти с близкого расстояния. Через оптику в такую черноту глядеть толку мало. Значит, бить придётся с открытого прицела, да и то если сильно повезёт. Но это потом, а мне бы для начала хоть примерно определить его тропу. Может, до выстрела и вовсе не дойдёт. Может, я просто выслежу пока его с тыла, пойму, куда он ходит, где залегает, а уж после решу, как его ликвидировать, чтобы наверняка.

Охотник умён. Днём он с места не тронется. И я днём не двинусь. Тут вся игра в том, кто кого перехитрит, а порою — и кто кого пересидит. Вот я и сидел. Ждал.

К вечеру в гнезде пулемётчиков зашевелились. Устроили перекус. День выдался тёплый, и они расселись прямо на открытом воздухе, грелись на солнышке, гоготали и жрали, будто на пикнике, только фройляйн в обнимку не хватало. Это не передовая, повезло немчикам. Да и снабжение у них пока работало штатно: шестая немецкая армия в начале октября ещё не бедствовала, паёк вовремя подвозили. Ничего, думал я, глядя на них из своей норы. Придёт срок, и вы за корку сухую промеж собой за горло хватать станете, и тощих крыс ловить.