Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Ты делишь всех на врагов и своих, — сказала она, глядя в упор. — Все у тебя просто, красноармеец Алёша… Есть немцы, есть русские… А есть такие, как я, которые посередине! Воевать не умеют. И умирать не хотят. А жить то всем хочется. Не желаю, чтобы вот это тело в земле гнило!

— Зато умеют другое, ну да, — усмехнулся я.

Она и бровью не повела.

— Да! Я красивая! Это всё, что у меня осталось. Ты стреляешь. Я улыбаюсь. Каждый воюет чем может.

— Воюют, — оборвал я, — против врага. А не под врагом.

Глаза её заблестели, налились.

— Уходи, — выговорила она. — Слышишь? Уходи сейчас же… Что толку тебе объяснять? Ты меня вовек не поймёшь.

— Не пойму, — согласился я. — Только уйти пока не могу. Мне силы надо восстановить.

Я кивнул на раненую ногу.

— А ты, красавица, про меня забудь, веди себя как ни в чём не бывало. Чтоб немцы не всполошились. Смекнут, что я тут, — обоим нам крышка. И тебе, и мне.

И тут в глубине квартиры скрипнула дверь.

Я вскочил, превозмогая боль в ноге, вскинул пистолет в ту сторону. Услышал, как зашлёпали по полу босые ноги.

Но в комнату вошёл не враг, а мальчонка лет четырёх-пяти. Заспанный, взъерошенный. Ищущие его глазёнки теперь таращились на нас.

— Мама?.. Я кушать хочу.

Всё во мне разом опало. Я опустил пистолет.

— Славка, жужелка, чего не спишь? — Эля кинулась к нему, подхватила на руки. И лицо её разом переменилось. Жёсткость и злость слетели без следа, осталась одна нежность. — Ночь на дворе. Какое кушать? Иди-ка спать…

— Когда мне страшно, я всегда кушать хочу, — сказал малыш. — Я голоса слыхал. Опять они, да?

— Ничего, маленький, не бойся. Ушли они… Никого нет.

Мальчик поглядел на меня из-за материнского плеча, ткнул пальчиком.

— А это что за дядя? Он тоже немец?

Эля прижала сына крепче.

— Нет, — тихо сказала она. — Он наш, сынок.

* * *

Марфа вскрыла консервным ножом немецкую тушёнку, разогрела на печи, перемешала с варёной картошкой и выставила чугунок на стол.

— Садись, Андрюшка. Ужинать.

Она вытерла руки о фартук и, довольная, оглядела свой закуток. Пацан уже засучил рукава и потянулся было за вилкой, да получил лёгкий, только для порядка, подзатыльник.

— А ну — руки мыть, живо.

Андрюшка соскочил к рукомойнику, забренчал носиком умывальника, стал лить на ладони.

— Меньше воды-то пускай, оголец, — беззлобно проворчала Марфа. — Она у нас не казённая.

— Тетя Марфа, а чего мы потемну ужинаем? Как прячемся.

— Видишь, Андрюш, какая у нас нынче еда? — Она кивнула на немецкую банку. — Это я всё с кухни таскаю. Тайком, ясно дело. Прознают — к стенке поставят.

Она положила побольше картошки с тушёнкой в миску, отвернула половик, приподняла крышку подпола.

— Не спишь, родной? — окликнула вниз, в темноту. — На-ка, повечеряй.

— Да ты ешь, хозяйка, сама, я сыт, — отозвался снизу Федотов.

— Какой там сыт. Будет тебе байки-то мне рассказывать. Бери, кому говорю.

Разведчик, кряхтя, поднялся по приставной лесенке до половины.

— Ты вот, что, лучше вылезай-ка да за стол садись по-человечески, — сказала Марфа. — Темно уже, никто по гостям не ходит. Посидим по-людски.

— Опасно, — качнул головой Федотов. — Стрясётся что — я быстро вниз не спущусь. Рана еще не зажила.

— А я подсоблю. Ну-ка, давай, вылазь.

И тут в дверь застучали.

Крючок на двери так и запрыгал в петле, будто сам собой готов был откинуться.

Марфа вздрогнула, чуть не выронив миску. Андрюшка застыл у рукомойника, а Федотов не растерялся: нырнул вниз и махнул рукой — закрывай, мол.

— Тётя Марфа, закрывай, — шепнул он и потянул крышку на себя.

Крышка подпола легла на место. Марфа проворно набросила сверху половик.

— Кого там нелёгкая на ночь глядя принесла? — проворчала она в дверь, напуская недовольство.

Мол, только потому к двери и не торопится

— Свои, — отозвался знакомый скрипучий голос. — Это я, Савелий Евграфович. Отопри, Марфуша, разговор у меня к тебе.

— Какие на ночь разговоры, Савелий? Ступай, откель пришёл.

— Отвори подобру, — пробубнил гость. — Или мне с подмогой воротиться?

Андрюшка юркнул на печку и спрятался. Марфа дрожащей рукой скинула крючок, приоткрыла дверь на ладонь, самого гостя на порог не пуская.

— Чего надо?

За дверью, комкая в руках картуз, стоял мужик. Борода с проседью, плешь поблескивает на макушке, лицо в глубоких морщинах, годов даже и на вид — далеко за пятьдесят. Поверх засаленного пиджака — старое пальто с потёртым каракулевым воротником, побитым молью, а на плече немецкий карабин.

И на рукаве белела повязка полицая.

— Я это… не по работе, — пробубнил он. От гостя шибануло самогоном и табаком. — Ненадолго.

Марфа глянула ему за спину — никого. Один пришёл. Оно и понятно: махнул стопочку-другую старый для храбрости да и приплёлся тайком, чтоб визит его к ней никто не видел. А ведь полицаи по одному по ночам не ходили: местный народ их люто ненавидел, и было за что. Кому-нибудь из них нет-нет да и проламывали темечко в тёмном закоулке среди развалин. Раз один наведался, стало быть, и вправду не с проверкой.

— А коли не по работе, — проговорила она, набираясь смелости и напуская ещё ворчливости, — так, может, до утра потерпит твой разговор? Я уж ко сну собралась.

— Да будет тебе, — Савелий протиснулся в дверь боком. — Не барыня, чай, чтоб ко сну долго-то собираться. Вот, держи. Тебе принёс.

Он снял с плеча холщовую сумку и стал выкладывать на стол: немецкие консервы, буханку хлеба, палку колбасы.

— За что ж мне такое богатство? — всплеснула руками Марфа. — С дуба ли рухнул, старый?

Тот крякнул, огладил бороду, сел на лавку. Карабин прислонил к стене, рядом с собой, под руку. Обвёл мутным взглядом стол и вдруг прищурился.

— А мисок-то у тебя, Марфуша, я гляжу, три. Ты кого ж тут потчуешь?

Марфа похолодела. Одна миска и впрямь лишняя — та, что она Федотову вниз спускала, да с приглашеньями наверх подняла.