Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Что ты, нет, — всплеснула руками Элеонора, заметно смутившись.

— Жалко, — искренне вздохнул пацан.

Его мать вскинула темную тонкую бровь.

— Это еще почему?

— Ну, он же наш, ты сама говорила.

И мне вдруг показалось, что мальчишка сказал так не только потому, что я — советский воин.

— Не болтай-ка лишнего. — Женщина нахмурилась, чуть смутившись. — Мой руки и марш за стол.

Она положила сыну каши первому, с верхом и погуще, не поскупилась и мне, а себе наскребла по донышку самую малость и села с краю. Потом достала немецкую плитку шоколада, отломила один квадратик, сунула Славке, а остальное завернула и убрала в буфет, про запас.

Я поглядел на её руки, красные и обветренные, с потрескавшейся кожей. Ни под каким шёлком такие руки не спрячешь. Поглядел и на Славкину рубашонку, латаную-перелатанную, зашитую мелким аккуратным стежком.

Вчера я видел шёлк да шоколад, а нынче увидел стойкую женщину, мать, на всё готовую ради малолетнего сына.

Сам же я пока что ел да потихоньку глазел по сторонам. На тумбочке у Эли стоял патефон, у стены громоздился диван с валиками, а в углу молчал радиоприёмник. Молчал он по понятной причине: электричества в доме давно не было, а приемник был. Странно, почему она его не сдала в самом начале войны, как было приказано, но сейчас это вообще не важно. Но кабы не заколоченные да занавешенные окна, я бы решил, что кругом мирная жизнь.

А ведь я в этом времени мирной жизни и не застал. Свалился сразу в самое пекло, и с той поры — окоп, землянка, битый кирпич да враги. И вот сижу на табурете, на кухне, ем кашу с тушёнкой, рядом мальчонка болтает ногами, ложкой звякает. Ощущение ни с чем не сравнимое. На первый взгляд — все как раньше… Будто и нет рядом никакой войны.

Элеонора тем временем взяла пустое ведро, сняла с вешалки пальтишко.

— Пойду за водой.

Я приподнялся было и сел обратно. Нет, нельзя.

— Осторожней там, — только и смог я сказать.

Элеонора усмехнулась краем рта:

— Привычные уже…

* * *

Водоразборная колонка стояла на углу, возле бывшего сквера. Это была старая чугунная тумба, вкопанная в землю, с длинным рычагом: нажимаешь на него руками, тогда она сперва хрипит, плюётся ржавчиной и уж после нехотя даёт воду. На всю округу такая уцелела лишь одна.

Народу возле неё толпилось порядочно. Сгорбленные тётки в платках стояли с вёдрами, судачили о своём, а кто-то даже негромко смеялся. Люди притерпелись ко всему: и к бомбёжкам, и к немцу на улицах, а раз притерпелись, то и смех нет-нет да прорывался, потому что совсем без смеха человек долго жить не может.

Элеонора ещё заранее запахнула пальто потуже, подняла воротник и надвинула платок на самые брови, да только это ей не помогло.

— Гляди-ка, кто пожаловал.

Рябая баба в большом ватнике не по росту подбоченилась и оглядела её с головы до ног.

— Так это ж Элька, — подхватила костлявая, с обветренным лицом.

— Шалава, — прошипела старуха в чёрном платке.

— Шлюха немецкая! — краснолицая молодуха плюнула пришедшей под ноги.

— Чего встала? Чего вылупилась?

— Я не стану отвечать на оскорбления, — Элеонора сжала губы. — Я пришла за водой, и…

— На Волгу иди набирай! — крикнула рябая. — Тебя-то немцы пропустят.

— Так зато её наши не пропустят! — захохотала молодуха.

— Гляньте на неё, вода ей понадобилась! Пущай фрицы тебе воду таскают.

— А ей колонка без надобности, — крикнула молодуха. — У ней своя водокачка есть, немецкая. Качают и качают, качают и качают!

Бабы зашлись недобрым хохотом. Элеонора молчала, опустив голову, и старалась ни на кого не смотреть.

Но тишины так и не установилось, а потом кто-то толкнул её в плечо.

— Проваливай отсюда!

Толкнула одна, толкнула другая. Элеонора не устояла и упала на колени, ведро откатилось, загремело по земле. В грудь ей прилетел камешек, небольшой, но ожгло чувствительно. Ударил несильно, будто бросившая сама испугалась того, что сделала, и силилась замах остановить. Но бабья истерия все росла и росла.

Тут вдруг кто-то стукнул палкой по пустому ведру. Загремело, и бабы разом заозирались.

— Да вы что, озверели⁈

К колонке, припадая на палку, ковылял старик.

— У неё же дитё малое! Дитё!

— А ты, старый, что? Заступничек выискался. — Бабы накинулись на него всей сворой. — Тебе-то что за печаль? Твой, что ли, ребёночек?

— Может, ты к ней тоже в очереди стоишь, дед? Ха-ха!

Досталось и деду: его затолкали, отпихнули от колонки, и он отступил, махнув рукой.

А Элеоноре подняться не давали. Только встанет, кто-нибудь непременно снова пихнёт.

— Хальт! (Стой!) — раздалось за спинами, и следом хлопнул выстрел в воздух.

Бабы будто окаменели.

В горячке они и не приметили, как подошёл немецкий офицер с двумя солдатами. Шинель на нём сидела справно, и весь он смотрелся слишком чистеньким и свежим, будто только вчера прибыл из тыла — или же был помешан на чистоте. Офицер повёл рукой, и бабы, подхватывая вёдра, кинулись врассыпную. Только на отходе прошипели так, чтоб слышала она одна:

— Ничего. Мы тебя ещё у колоночки-то встретим!..

Немец, немолодой, но подтянутый, подошёл, наклонился к осевшей и упиравшейся руками в землю Элеоноре и протянул руку.

Та помедлила и приняла её. Ладонь саднила там, где вчера она сама распорола себе кожу ножницами. Вчера этой рукой она спасла русского снайпера, а нынче её держал немец. Новый, другой.

— Фрау Элеонора, — проговорил он по-немецки. — Майор Карл Шульц был моим товарищем. Вы ведь были с ним… хорошо знакомы, не так ли?

Немецкий Элеонора знала ещё со школы, а при Карле и вовсе наловчилась.

— Да. — Она отряхнула колени. — Он погиб… накануне.

— Я знаю. — Офицер чуть склонил голову. — Разрешите представиться, Гельмут Бреннер.

И тут её царапнула догадка: он ведь назвал её по имени сразу, не спросив и не сверившись, а стало быть, знал, к кому подходит. Уж не шёл ли сюда нарочно?

За ней.

— Опасно нынче ходить такой красивой женщине одной, — не спеша проговорил Бреннер.

Она молчала лишь секунду. Потом что-то изменилось в её взгляде, и она, тоже не торопясь, произнесла в ответ:

— А у