Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

путём, каким входил, след в след. И занял позицию там, где меня не стал бы искать ни один здравомыслящий снайпер — прямо напротив дома Лангенау, чуть ли не вплотную. До штабного крыльца было метров пятьдесят, от силы шестьдесят. Критически близко, опасно до дрожи. Зато здесь Охотник караулить и высматривать меня не будет: любой выстрел с такой дистанции разом поднимет на ноги караул и весь штаб.

Нет, никакой нормальный снайпер сюда не ляжет.

А я лягу.

Лёжку я оборудовал в полуразрушенном сарае, в ближнем углу, среди обломанных жердей и прелой соломы. Сарай этот немцы обходили стороной, и было отчего: из-под завала тянуло тухлой падалью — где-то там внутри догнивала убитая лошадь. Прикрытие в самый раз, слава богу, на холоде мух уже не было. Выстрел у меня всё равно будет один. А потом — сматываться, и очень быстро. Если повезет, то уйду.

Пути отхода я проверил загодя, каждый прошёл по два раза. А в одном месте, где давним разрывом нанесло мягкой земли, поработал отдельно: походил, натоптав заметную стёжку. Следы вдавил как следует, носками в сторону Волги, прочь от моего лежбища. Пускай почитают, грамотные: был тут стрелок, да ушёл в сторону реки.

Я вернулся на позицию и закутался в маскировочную накидку с головой. Ещё раз проверил «Светку». Рядом, под правую руку, положил парабеллум, на всякий случай.

Спать не хотелось совершенно, хотя время давно перевалило за середину ночи. Так уж устроен стрелок: когда впереди большая охота, кровь будоражат азарт и предвкушение схватки. Смертельной схватки с опаснейшим хищником этих развалин. Развалин, которые не могут забыть и никогда не забудут, что были большим и красивым городом.

Я сделаю всё, чтобы убить баварца, и после самому выжить. А если выжить не суждено, всё равно сделаю выстрел, пусть ценой и окажется собственная жизнь.

Я готов её положить, чтобы не дать немцу спокойно разгуливать здесь, чтобы однажды закрылась крышка котла, а потом — восстал из руин, снова вырос красавец-город у могучей реки.

А пока я лежал и смотрел на тёмный дом, память сама, без спросу, принялась перебирать лица.

Вспомнился Ванька Морячок. Перед этим моим выходом он отвёл меня в сторонку и заговорил серьёзно, без обычных своих прибауток:

— Ты, Скрипач, мне теперь навсегда друг. Я ж, когда первый раз с тобой в теплушке столкнулся, что подумал? Интеллигентишка вшивый, думаю, музыкант. Я тогда честно сказал: вашего брата не переношу. Оно и понятно: против учёных людей я, допустим, ничего не имею, но обидно же — одни чистенькие, в костюмчиках, по ресторанам ужинают, а рабочий люд на смене за станком серый хлеб с луком трескают. А ты не такой оказался. Ты — друг. И как другу я дарю тебе самое ценное, что у меня есть… Бабкин заговор.

Я тогда, помню, хохотнул. Морячок аж насупился:

— Не смейся, Скрипач! Чего ты ржёшь, как конь ярмарочный? Я тебе серьёзно говорю. Я его на себе носил, а теперь на тебя перекладываю. Слова сказаны, печать поставлена. Тебе он нужнее: у тебя задание опаснее. Я-то что? Постою в карауле с автоматом. А ты немецкого зверя выслеживаешь.

Смешной он, Ванька. И дорогой до невозможности. В колдовские заговоры я отродясь не верил — не та у меня биография, чтобы в подобное верить. А вот лежу сейчас под накидкой, вспоминаю его серьёзное лицо, и будто теплее становится. Работает, выходит, заговор. По-своему, но работает.

Вспомнил и Саяна. Как стоял передо мной сухонький хакас с трубкой в зубах и глядел исподлобья:

— Саян должен с тобой идти, Алексей. На крупного зверя в одиночку не ходят.

Я тогда отговорился: у одного, мол, оно тише выходит, и план у меня на одного, а тебе, брат, задание тоже есть важное, из дома будешь наблюдать. Саян кивнул и спорить не стал — он вообще не спорит, он умеет молчать так, что молчание это горше всякого спора.

А ведь до конца правды я ему не сказал. Правда была простая: если я проиграю эту дуэль, то погибну один. Только один. Никого за собой не утяну, никого не подведу под пулю. Некому будет поставить мне в укор чужую жизнь. И главное — я сам никого себе в укор не поставлю. С этим и воевать легче.

Потом вспомнил главстаршину и его подчиненного Гришку с трофейной СВТ, с тремя зарубками на прикладе. Как он после стрельб чистил её, сопя от усердия. Мой первый снайпер-ученик здесь. Растёт, наверное, стрелок.

Вспомнил Таню. Ясное лицо, добрые глаза. Она ведь каждому готова прийти на помощь. Как она Рудольфа защищала! Вспомнил Нюрку. Как она там сейчас, под кручей, у переправы? Ночами с правого берега на левый возят раненых, и всё это под бомбёжками. Перевелась бы в тыловой госпиталь, дурёха отчаянная. Да разве её убедишь…

Вспомнил Михал Андреича Потапова. Бойцы говорили: на излечении, в госпитале он, где-то за Волгой. Ванька по этому поводу высказывался уверенно:

— Попомните моё слово: выздоровеет командир — и вернётся к нам взводным.

— А Зелёнку тогда куда? — чесал в затылке Кузьма.

— Куда-куда… На повышение пойдёт. Видал, какой деятельный стал. И почти уж не вздрагивает, если немцы палить начинают.

Мы тогда посмеялись. А ведь и правда: Прохоров у нас на глазах в настоящего боевого командира превращается. Кто бы мог подумать…

Вспомнил Коровина. Да ведь о чём ни подумай, всё к нему приходит, так и слышишь, как по каждому поводу Степаныч вечно вздыхает и ворчит: и патронов мало, и зима близко, и фриц-то неспроста притих. Мы поначалу держали его за пессимиста, а потом поняли: просто человек такой, за всех душой болеет. Даже за итальянца нашего переживает, за Пьетро, которого сам же окрестил Петрухой. «Петруха-то наш отощал вовсе» — ворчит и подкладывает ему каши в котелок. А тот будто платит за гостеприимство своими рассказами и напевами.

И Славка почему-то вспомнился, Элин малец. Как таращился на меня спросонья и как сказал матери, увидав за столом чужого дядьку: «А это что за дядя? Он тоже немец?».

«Наш», — ответила Эля. Твёрдо и тепло.

Здесь и сейчас это совершенно особенное слово. Много ли я слов слышал в своей жизни дороже этого?

Отчего-то нынче вспомнились все разом — все, с кем свела меня судьба в этом времени, новом для меня и уже родном. Словно я готовился поставить какую-то точку.

Почему — понятно. Я ведь знал: даже если