Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— А-а, — протянул Савелий, вроде бы, поверив. Но глазки его нет-нет да и косились то на стол, то на пол.

— Какой я тебе старый? — усмехнулся он, показав жёлтые зубы. — Я тебя годков на десять всего постарше.

— На двенадцать, — уточнила Марфа.

— О, стало быть, интересуешься. Раз даже года мои посчитала да запомнила.

— Вот ещё, — фыркнула Марфа. — Говори, чего пришёл.

— Что-то ты неласковая нынче, Марфуша. — Савелий потянул её за руку к лавке. — Садись. Разговор у меня к тебе не минутный, серьёзный. Стало быть, что и стоять, посидим.

Марфа скривилась, но села. Поняла — так просто его не выпроводить, лучше выслушать, авось скорее уйдёт. А чего пришёл, она уже догадывалась. Давно ловила на себе его взгляды там, на немецкой кухне. Да и до войны замечала, как Савелий, тогда ещё чужой муж, засматривается на неё. Знались они семьями: жена его, Зинаида, была Марфе не то чтоб подруга, а так, приятельница. Погибла Зина при августовской бомбёжке.

И вот теперь, выходит, держать ей, Марфе, ответ за те давние взгляды. Савелий как раз прокашлялся в кулак и приступил.

— Скажу прямо. Ты баба одинокая, я мужик видный. Нам с тобой… доживать надо.

— Ну так доживай, — пожала плечами Марфа. — Кто ж тебе не даёт.

— Не поняла ты. Вместе. Со мной…

— А-а. Жених выискался! Сватаешь меня, что ли?

— А хоть бы и сватаю. — Он хлопнул кулаком по столу. — Дело житейское. Жизнь-то, вон, продолжается. — Савелий обвёл широким жестом свои гостинцы на столе. — Будешь при мне как у Христа за пазухой. На кухне тебя старшей поставят, попрошу господ-немцев. С комендантом потолкую, скажу — жена моя. Я у них на хорошем счету.

— То-то и оно, — скривилась Марфа. — Ты им выслуживаешь, а я не по своей воле горбачусь. Куда ж тут вместе. Не умещаемся.

— Да что ты знаешь, дура-баба! — Савелий повысил голос. — Где твои красные заступнички? Сгинули! А немцы про них, знаешь, как говорят? Русскому, мол, скоро одна дорога — в Волгу. Буль-буль, и капут. И всем так будет, кто не с ними, а ты… тебе жить да жить. И я тебе не чужой, столько лет знались.

— Знались, эт когда ты на мне глазами-то дырки проверчивал? Ты с Зинаидой тогда был, с женой законной. А теперь что? Уж и забыл её? Двух месяцев не прошло.

— А чего Зина? — Савелий отвёл глаза. — Она, сама знаешь, в музее своём днями пропадала, экспонаты ей людей дороже были. Не моего поля ягода. Так и прожили, без души. А без бабы в хозяйстве нельзя… А нонче и подавно.

— Так поищи себе другую, чтобы в душу.

— Не могу я на другую и глядеть, — процедил ночной гость и привстал. — Я до тебя годами приглядывался. Настал час, стало быть. И тебе, по всему выходит, соглашаться надо. Уж такие времена…

— А ежели не соглашусь? — Марфа упёрла руки в бока. — Что тогда, немцам меня сдашь?

— Не говори так. — Он стиснул зубы. — Я к тебе со всей душой, а ты…

— Шёл бы ты со своей душой куда подальше. Не нужна она мне даром, тёмная твоя душа. И харчи свои предательские забирай.

Марфа притопнула ногой.

Гость же поднялся медленно и грозно, будто на что решался, сгрёб хозяйку, потянул к себе, полез губами к лицу. Марфа рванулась, влепила ему пощёчину.

И вот тут Савелий будто бы весь переменился. Лицо налилось тёмным, задышал он часто и зло, и руки его стали, что клещи. Он вцепился в отворот платья и дёрнул. Марфа вскрикнула, закрываясь руками.

— Ты что⁈ Что творишь, ирод? Побойся бога, старый!

Но тот её не слушал, а со всей силой повалил её на топчан. Она закричала и выставила вперёд руки, пытаясь его оцарапать.

— А ну оставь её!

Андрюшка соскочил с печи, схватил со стола нож и кинулся на полицая. Тот от неожиданности выпустил женщину и обернулся.

— Порежу! Как пить дать порежу! Отпусти! — парнишка махал ножом перед собой, и худая ручонка дрожала.

— А это ещё что за воробей? — Савелий опешил.

— Соседский он, Андрюшка, — торопливо выдохнула Марфа, приподнимаясь. — Сирота, некому за ним приглядеть, вот у меня и живёт. Отца-то его помнишь?

— А-а! В Красной армии отец его сгинул! — зло проговорил Савелий, изловчился и, перехватив тонкую руку с ножом, вывернул.

— Ай, больно! — вскрикнул Андрюшка.

Нож звякнул об пол.

— Защитничек выискался! — Полицай отвесил пацану оплеуху, повалил, придавил к табурету. Стащил с себя ремень. — Запорю, щенок, до смерти. Туда пойдёшь, где твой батька.

И, замахнувшись, хлестнул ремнём с бляхой, так что мальчонка заорал.

— Что творишь, Савелий! — Марфа повисла у него на руке, когда он замахнулся снова. — Дитё же, ребёнок!

— Выкормыш он большевистский! — Полицай отшвырнул её, будто уже и вовсе забыл, с чем пришёл в дом.

Марфа отлетела, ударилась затылком об угол печи, охнула и сползла на пол. В голове у женщины помутилось, как ни старалась подобрать под себя ноги, никак она не могла подняться.

— Ну так что? — Савелий брызгал слюной, снова занося ремень над скорчившимся пацаном, но смотрел на Марфу. — Пойдёшь за меня — или запорю его насмерть у тебя на глазах?

— Пойду… пойду, как скажешь, — по щекам Марфы текли слёзы.

И никто из них не заметил, как тихо, без единого скрипа, приподнялась крышка подпола. Как оттуда тенью выбрался Федотов. Разведчик собрал в кулак всю волю: раны тянули, отзывались болью на каждом движении, но он двигался бесшумно, хоть и медленно. Будь он здоровый — выскочил бы уж давно. Но все же и теперь успел.

Первым его увидел Андрюшка.

— Дядя Лёша… — беззвучно, одними губами шепнул пацан, вдавленный в табурет тяжёлой рукой полицая.

Савелий снова переменился в лице — услышал это, но обернуться не успел. На затылок ему обрушился удар тяжёлой жестянкой банки немецкой тушёнки, той самой, что он же и принёс в подарок. Глухо и костяно стукнуло, и полицай мешком рухнул