Значит, война - Дмитрий Ромов

— Приехал? — резко воскликнул я. — Фары погаси.

— Какие фары! Ты чем там занят⁈

Твою мать!

— Сергей! — вглядываясь вперёд, хлопнул меня рукой Чердынцев. — Хорош болтать… Гляди…

Я присмотрелся и…

— Ты тоже это видишь? — прошептал он.

За тёмными окнами зарешеченной веранды мелькнул луч фонаря.

— Я перезвоню… — прошептал я. — Перезвоню…

15. Ярость

— Засранец! — заревел Ширяй. — Не вздумай бросить трубку! Иначе…

— Глеб Витальевич! — тихо проговорил я, и Чердынцев хмуро глянул на меня. — Говорите тише, вы мне всю охоту сорвёте.

— Ты чем там занят, мать твою⁈

— Да блин…

Чего ему было надо… Мышь нервно завозилась, а фонарь на веранде погас.

— Ты почему без охраны разгуливаешь⁈ Мало на тебя покушались⁈ И на меня тоже!

— Дети до двадцати одного года не чувствуют страха смерти, — ответил я, пристально вглядываясь в окна бебиковой дачи.

— В таком случае, я тебе лично голову сверну. Почему без охраны, я спрашиваю?

— Не верю никому. Так что охрану я себе сам найду.

— Где ты найдёшь? Из цыган возьмёшь?

— Хоть бы и так, — спокойно ответил я. — Только не из ваших официальных. Извините, мне идти надо. Я крота ловлю.

— Кого?

— Я тут подозреваю одного кента, что он давидовские секреты разбазарил. Потом перезвоню. До свидания.

— Что⁈

— Серьёзно, не могу говорить, я же в засаде. Потом…

Я нажал кнопку и набрал номер Кути.

— Жёстко ты с ним, — усмехнулся Чердынцев, пока шли гудки.

— Алло…

— Видишь чёрный «Крузак»? — спросил я. — Проезжай мимо тихонько, и встань чуть подальше. Да фары погаси. Я когда из «Крузака» выйду, махну тебе.

— Понял, — ответил Кутя.

— Ну что будем делать? — спросил я у Чердынцева. — Пойдём?

— Думаешь, это Фокус? Машин нет никаких…

— И машин нет, — вздохнул я, — и Бебика нет. И общака нет… Вряд ли бы Бебик бабло на своей даче хранил. Это уж тупо совсем. И даже если он ничего не сообщил Фокусу и Фокус его замочил…

Я замолчал и задумался.

— И-и-и?.. — протянул через некоторое время он.

— То не попёрся бы он на эту дачу, я думаю…

— И кто же, в таком случае, там ходит-бродит, да ещё и фонариком светит? — угрюмо спросил Чердынцев.

— Вопрос… — сказал я. — Большой вопрос…

— Может, тупо воры?

— Туповоры? Это да, они могут… Ладно, пойдёмте глянем на туповоров. Есть ещё ствол?

Чердынцев покачал головой.

— Не стоит палить почём зря, — буркнул он.

— Ясно… Левин, ты живой там?

— В туалет мне надо, — откликнулся из багажника наш пленник.

— Недавно водили! Терпи теперь. Скоро уже тебя вытащим. Накройся там и не шуми.

По дороге мы делали остановки. Наручники с него сняли но на «цепь» посадили. Чердынцев привязал его так, что уйти было невозможно. В общем, везли его, как беглого раба, правда с подушкой и пледом.

— Для долгих поездок, — пожал плечами Александр Николаевич, отвечая на мой немой вопрос.

Я позвонил Куте и сказал, что мы с Чердынцевым пойдём с фронта и с левого фланга, а он пусть подтягивается с правого. И ещё велел ему, чтобы хватал всех кто попадётся. Лучше всего живыми.

Мы вышли, тихонько прикрыли двери и двинули по скользкой подтаявшей ледяной корке. Перешли дорогу. Я глянул вправо, Кутя заходил по указанному маршруту. У ворот Чердынцев кивнул и пошёл вдоль забора налево. Правда почти сразу остановился и вернулся ко мне.

Створки ворот представляли из себя рамы, сваренные из массивного уголка и заполненные неостроганной грубой доской. Высота у них была стандартная, а вот забор был пониже. Обычный деревенский забор из штакетника, а вот за ним была живая изгородь. Не слишком высокая, но страшно колючая.

— Боярышник, — тихонько сказал Чердынцев. — Шипастый, падла. Давай через боковую стену залезем, от соседей. Там профлист, кажется.

Так и поступили. Забрались и рассредоточились, шагая по рыхлому и колючему снегу, проваливаясь и зачерпывая кроссовками и ботинками — кто чем. По небу неслись облака, чёрные снизу и подсвеченные желтоватым оловом луны сверху.

Сходитесь! Как в странной дуэли на троих двигались мы к веранде. Три чёрных фигуры в ночи, дачные флибустьеры, ночные волки, зыбкие призраки, хромые на обе ноги… Крепкий ветер надувал куртки, как паруса. И вдруг…

Раздался скрип и резкий острый луч света полоснул по глазам. Современные фонари наголову лучше и мощнее тех старых из времён моего детства. Заскрипела дверь. Звук был громким, подхваченным ветром. Громким и коротким.

Мышь рванула по своему ушатанному колесу, разогнавшись вмиг до космических скоростей, и по жилам помчал чистый адреналин. Бах!

— Сука!!!

И снова «БАХ!», сухо, резко, буднично прозвучали выстрелы, послышался возглас и хрип. А потом — топот. Шаги, скачки, по набухшему от влаги и протаявшему сверху, но всё ещё глубокому снегу.

Порыв ветра разорвал тучу и сияющие лунные лучи ударили в прореху, осветив сибирскую дачную глушь, драматизируя и превращая её в съёмочную площадку крутого боевика.

I’m your furor

Я твоя ярость

I′m your furor, baby

Я твоя ярость, детка…

Старая и живенькая песенка…

Новый порыв ветра закрыл луну тучей, но картина, увиденная секунду назад, запечатлелась ярко и основательно. Впечаталась в мозг. Распахнутая дверь бани, тёмный силуэт на пороге, летящий к нему Чердынцев и летящий же силуэт Кути, как голкипер ловящий пулю, предназначенную, судя по всему, не ему, а мне…

Дальнейшее произошло быстро, чётко и не менее буднично, чем прозвучавшие выстрелы. Кутя, несмотря на полученную рану рванул вперёд сбил чёрную фигуру, подмял под себя, обрушил свои кулаки, как раздосадованный пекарь. Уффф! Уффф! Уффф!

Тело застонало. Взбитое тесто.

— Хватит! — скомандовал я и, похлопав по бревенчатой стене, нащупал выключатель.

Свет ударил по глазам, осветив перепуганного плюгавого старичка-лесовичка, постаревшего, сдавшего, перепуганного и избитого.

— Сучара, — прохрипел Кутя, сползая с этого взбитого пирога, после того, как разглядел, что за птичка попалась в его капкан.

Слабый человек со сморщенной мышиной мордочкой был Бебиком. На полу валялся старый «Макар» и небольшой кожаный саквояж. Чердынцев прикрыл дощатую дверь, и мы втроём встали над бухгалтером.

— Куда он тебя? — спросил я Толяна.

— По плечу шаркнул, козлина,