На эту и на ту набью тебе тату. Том 4 - Игорь Алмазов

Живой человек, которого держат в чужом доме.

Если я выиграю у Гордеева, мои позиции станут другими. Со мной придётся договариваться. И тогда Верещагина придётся отпустить.

Если проиграю, потеряю всё сразу.

Странная штука. Ещё полгода назад я думал только о том, чем платить за аренду.

* * *

Спать я в ту ночь почти не ложился. Мы с Михаилом и Шутом так и остались в студии. После изучения броши он помогал мне готовиться к пари.

— Давайте соберём всё, что мы знаем о Чаше, — сказал я. — По пунктам.

— Так, — Михаил приготовил документы. — Материал медь. Конец восемнадцатого века, как и остальные предметы. И вот описание, которое мы нашли позавчера. Его составлял кто-то из мастеров Цеха, скорее всего для внутренней описи.

Я взял лист.

«Сосуд медный, с внутренней гравировкой, подобной той, что на Линзе и Заколке. Линии переплетены в узел, неразрывный».

Я перечитал дважды.

— Линза — это Монокль, — сказал Михаил. — Заколка — это Брошь. Названия в разных документах разные, но предметы те же, я сверял по размерам.

Один из документов мне показывал Верещагин, там были те же названия.

Гравировка на Монокле шла по внутреннему ободу оправы. На Броши — по обратной стороне, там, где крепится игла застёжки.

Линии действительно переплетались. Узел, который нельзя развязать. И нельзя найти начало.

— Рисунок действительно одинаковый, — заметил я.

— Дайте посмотреть, — попросил Михаил.

Он внимательно осмотрел предметы.

— Артём, вы понимаете, что это значит? Это авторская подпись мастера. Одна на всех предметах.

Я вынул Иглу и посмотрел на неё тоже.

У самого основания, там, где утолщение, шла та же гравировка.

Я вспомнил видение, которое приходило ко мне раньше. Мастерская, окно, свет. Человек за столом держит в руках медную чашу и водит по внутренней стенке чем-то тонким. Я тогда не разобрал, чем именно.

Теперь разобрал. Он гравировал её Иглой.

— Значит, у Чаши гравировка внутри, — сказал я. — По внутренней стенке.

— Так и написано, — кивнул Михаил.

— И подделать её сложно.

— Практически невозможно, — он оживился. — Артём, вы поймите. Гравировка такой тонкости в восемнадцатом веке — это уникальная работа. Сегодня её можно повторить только машиной, лазером или фрезой. А машинная линия имеет одинаковую глубину на всём протяжении. Рука так не может. У руки нажим гуляет.

Мы сидели ещё час, я запоминал изгибы узла. Запоминал его.

Михаил уехал на такси в четвёртом часу, а я лёг прямо в студии на кушетку и проспал три часа.

* * *

Утром позвонил Соколовский.

— Артём Сергеевич, я всё обдумал, — заявил он вместо приветствия. — Я еду с вами.

— Куда?

— К Гордееву. И не спорьте. Я тридцать один год работаю с предметами материальной культуры. Я на ощупь отличу медь конца восемнадцатого века от новодела. По патине, по весу, по звуку, наконец.

— По звуку?

— По звуку, — с достоинством подтвердил он. — Старая медь звенит иначе.

Я улыбнулся. Соколовский искренне хотел помочь. Он чувствовал себя неловко из-за того, что столько времени сидел в тени. И теперь искренне предлагал свою помощь.

Но…

— Нет, — сказал я.

— Что значит нет⁈ — удивился он.

— Условие было приехать одному. И пари есть пари. Если я нарушу правило, он получит право отменить всё.

Соколовский засопел в трубку.

— Артём Сергеевич, вы отдаёте себе отчёт, что он вас переиграет?

— Отдаю.

— И всё равно едете один.

— Еду.

Пауза.

— Вы знаете, кого вы мне напоминаете? — сказал профессор. — Одного моего аспиранта. Он тоже всё делал сам, никого не слушал и защитился блестяще. А потом спился.

— Учту, — улыбнулся я.

Он отключился первым.

* * *

Студия начинала свою жизнь. Первым пришёл Лёха. Обычно он сразу же накидывался на меня с разговорами, рассказывал новости Саратова и всё прочее.

Сегодня он вошёл молча. Прошёл через зал, сел за свой стол, положил руки на колени и стал смотреть в стену.

— Лёха, — окликнул его я.

Он повернул голову.

— А, — сказал он. — Привет.

Так, с ним явно что-то не так.

— Тренироваться будешь?

— Не знаю, — сказал он.

— Лёха, ты вчера что делал?

— Не помню, — равнодушно ответил он. — Да и какая разница.

Так, ну-ка посмотрим. Я достал Монокль.

«Внимание».

«Обнаружено внешнее воздействие».

«Тип: подавление воли».

«Носитель: Алексей».

«Воздействие наложено напрямую».

«Характер: угасающая инициатива. Снижение желания действовать. Сохранение базовых функций».

«Источник: внешний оператор. Класс воздействия: Перстень».

Я медленно опустил Монокль. До этого Хранитель нанёс печать на мою татуировку, а теперь переключился на мою команду.

Ильдар Тагирович показывал, что может дотянуться до любого.

— Иди за мной в подсобку, — сказал я Лёхе.

Он пожал плечами и пошёл. Ему было всё равно.

Я запер дверь и достал Иглу. Ей можно было расплетать Начертания. А можно ли снять воздействие Перстнем? Сейчас и проверим.

Надел Монокль, взял в руки Иглу.

«Инструмент активен».

«Задача не определена».

Ясно. Ей нужно намерение. Я закрыл глаза.

Чего хочет Лёха? Я стал вспоминать наше первое знакомство. Как он загорелся идеей стать тату-мастером. А был просто курьером в одной посредственной фирме. Как я продумал схему, как его обучить. Как он начал тренировки. Сделал первую татуировку, сам себе.

Аккуратно повёл Иглой над его кожей, не касаясь.

«Намерение считано: возврат воли».

«Обнаружено чужое воздействие. Плотность средняя. Крепление поверхностное».

Игла в пальцах потяжелела.

«Воздействие снято».

Лёха дёрнулся всем телом. И уставился на меня.

— Эй, ты чего⁈ — воскликнул он. — Что за шаманские обряды в подсобке⁈

Я выдохнул.

— Всё нормально.

— Какое нормально! — он выдернул руку и уставился на неё. — Ты меня иголкой тыкал?

— Не тыкал. Лёха, скажи, чего ты хочешь прямо сейчас.

Он захлопал глазами.

— Жрать хочу, — сказал он. — Дико. Утром не позавтракал, хотел поскорее потренироваться прийти перед сегодняшним клиентом. Надо Вике звякнуть или новенькой этой, пусть похавать принесут.

Я улыбнулся. Вот и возвращение Лёхи.

— Ну так позвони, — кивнул я.

Он хлопнул себя по лбу и умчался. Получилось, подавление воли было снято Иглой и Моноклем.

Но Ильдар Тагирович совсем уж переходил все границы. Так что я твёрдо решил после пари с Гордеевым им заняться.

* * *

В двенадцать часов ко мне пришёл клиент. Мужчина лет пятидесяти пяти, сухощавый, в очках. Пальцы у него были тонкие, с коротко подстриженными ногтями.

— Аркадий Семёнович, — представился он и слегка поклонился.

Поклонился. Давно же я такого не видел! Полгода назад я привыкал к тому, что люди не кланяются. Привык, а он внезапно взял и поклонился.

— Артём, —