На эту и на ту набью тебе тату. Том 4 - Игорь Алмазов

Глава 20

Нас ссорили поезда, но мирил нас пустой вокзал

Мешок пах пылью и чем-то химическим. Грубая, плотная ткань не пропускала свет.

Меня держали за плечи двое. Один чуть выше, другой ниже, я чувствовал это по углу захвата. Шли быстро, но не тащили за собой, я им нужен был целым.

Это уже кое-что.

Я не дёргался. Ожидал чего-то подобного, знал, что это пари не так просто, как казалось на первый взгляд. Явной опасности не ожидал, но был готов ко всему и считал шаги.

Мы спустились куда-то вниз. Я прикидывал, что мог бы легко разобраться с двумя людьми, что меня вели, но не знал точно, а сколько их ещё может быть вокруг. Пока сыграю по правилам, которые мне продиктовали. А там будет видно.

Справа донеслись голоса, меня остановили. И резко сдёрнули мешок.

* * *

Небольшой зал, без окон, со стенами из тёмного камня. Несколько ламп под потолком.

Стол, накрытый тёмным бархатом. На столе стояли три медные чаши.

Я поправил свою одежду, осмотрелся.

Гордеев сидел у дальней стены в кресле и старался казаться спокойным. Но получалось у него плохо, я хорошо видел его волнение.

Двое мужчин, которые меня вели сюда, спокойно встали у двери.

— Прошу прощения за этот спектакль, Артём Сергеевич, — сказал Гордеев. — Я не хотел, чтобы вы запомнили дорогу к хранилищу. Надеюсь, вы понимаете.

— Понимаю, — сказал я.

Хотя я и так хорошо понял, что оно находится в подвале. Гордеев едва заметно расслабился.

— Но предупреждаю, — добавил я. — Если вы попытаетесь ещё раз надеть на меня мешок, я уйду. Пари будет расторгнуто по вашей вине.

Гордеев помолчал секунду.

— Справедливо, — сказал он. — Больше никаких фокусов. Приступим?

Я кивнул и подошёл к столу.

Мешок был посланием. Я это понял ещё в коридоре, пока считал шаги. Гордеев хотел показать, что я на его территории и в его власти.

Это была демонстрация силы.

Но он просчитался. Он ожидал возмущения или страха, но получил вежливую угрозу в ответ.

Три медные чаши стояли на одинаковом расстоянии друг от друга. Все примерно одного размера, высота сантиметров пятнадцать, диаметр у основания шире, к краю сужается. И все выглядели старыми.

Я вспомнил слова Аркадия Семёновича.

«Не смотрите долго. Первое впечатление у глаз самое честное. Дальше начинает работать голова, а она хочет найти то, что ищет».

Я остановился в двух шагах от стола и просто посмотрел на все три сразу. Не фокусируясь ни на одной. Первое впечатление.

Левая чаша была очень тёмной, почти коричневой, с равномерной патиной. Как будто её покрыли одним слоем.

Средняя чаша оказалась светлее. Однако мне тоже что-то в ней не нравилось.

А вот правая была самой невзрачной, тусклой и неровной.

Я взял левую чашу первой. Она была тяжёлой, и по внутренней стенке шла гравировка. Рисунок похож на оригинал, но глубина линий одинаковая по всей длине.

Машинная работа.

Я поставил чашу обратно и взял среднюю.

Медь была другая, чуть другого оттенка. Гравировка ручная, это было видно сразу. Линии живые, с нажимом. Но я сравнил узор с тем, что помнил наизусть, и тут же увидел, что линии переплетены по-другому.

И наконец взял правую чашу.

Гравировка внутри была едва видна. Но это был тот самый узел, я помнил его очень хорошо. Патина на правой чаше была неравномерной, всё так, как говорил мой клиент.

Я поставил чашу на стол.

— Вот эта, — сказал я. — Подлинник.

В зале стало тихо.

Гордеев не двигался секунд десять. Потом поднялся из кресла. Подошёл к столу, взял правую чашу, перевернул её. Долго смотрел на гравировку.

— Вы правы, Артём Сергеевич, — сказал он. — Это подлинная Чаша, пари выиграно.

Он протянул её мне, и я взял.

Пять Осколков из семи. Монокль, Игла, Брошь у меня. Зерцало у Валеры. Чаша теперь тоже у меня. Цепь неизвестно где. Перстень у Хранителя.

Пять из семи.

— Поздравляю, — сказал Гордеев. — Вы хорошо подготовились.

— Я работал, — ответил я.

Я уже повернулся к двери, когда он заговорил снова.

— Артём Сергеевич, я сдержу слово, — сказал Гордеев. — Чаша ваша и давление на студию прекращается. Налоговых проверок больше не будет. Арендодатель не будет получать никаких звонков.

— Я рад, — сказал я.

— Но я обещал не трогать вас и ваших людей, — сказал он. — Я не обещал не трогать Ильдара Тагировича. Перстень является следующим предметом в моём списке. И я намерен его получить.

Я посмотрел на него.

Формально он был прав. Условия пари касались меня и студии. Хранитель в условия не входил. Гордеев нашёл лазейку, видимо, думал об этом заранее.

— Вы не сможете его остановить, — сказал я. — Он сильнее, чем вы думаете.

— Посмотрим, — ответил Гордеев. — У меня есть ресурсы, которые вы себе и представить не можете. И когда я заполучу Перстень, я смогу влиять на людей напрямую. Это настоящая власть.

Я помолчал.

Останавливать его сейчас означало нарушить перемирие и снова начинать войну. А война мне сейчас не нужна. У меня слишком много открытых фронтов.

— Это ваш выбор, — сказал я. — Но я предупредил.

Меня проводили до выхода. И я покинул дом Гордеева.

Нельзя допускать, чтобы ему в руки попал перстень. Я хорошо помнил, как перстень подавлял волю. Если Гордеев получит его, он сможет влиять на людей так, как Хранитель влиял на моих сотрудников. Только вряд ли он будет действовать так мелочно.

Это не просто опасно. Это катастрофа.

Но сейчас я ничего не мог сделать.

Я сел в машину и поехал обратно в город.

* * *

Когда я уже возвращался в город, у меня зазвонил телефон. Позвонил Валера.

— Артём! — как обычно бодро начал он. — Я добрался до Воронежа и нашёл Громова! Живого и здорового, работает себе, в строительной фирме.

— Давай по порядку, — сказал я.

— Ладно, ладно. Значит, нашёл я его на работе. Сутулый такой мужик, лет сорок пять, совершенно обычный. Я представился коллекционером, говорю, хочу поговорить про одну старую вещь. Он в отказ пошёл, ничего мол с этим общего не имеет, он занимается другим, всё, не трогайте. Ну а я сказал, что меня на него вывела Роза Наумовна. И поклялся, что я ничего плохого не хочу.

— А он?

— Сначала всё равно в отказ, — ответил Валера. — Но в итоге мне удалось узнать, что он продал Цепь мужчине из Саратова, тоже коллекционеру. Тот не торговался, заплатил очень солидную сумму, и уехал с цепью.

Так,