Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

— Я знаю про детей, сэр.

— Хорошо, что знаешь. — Он помолчал. — Двадцатый день, Митчелл.

— Держитесь, сэр.

— Держусь, черт побери, — сказал Томпсон. — Хотя после этого разговора уже не уверен. Докладывай мне каждые два часа, а если не сможешь, пусть докладывает любой, кто рядом. Тишины я не потерплю.

Собирались мы час.

Мэрфи приехал из Карбондейла в семнадцать десять. Ему тридцать один год, служит четвертый год, до Бюро был в морской пехоте и провел двадцать месяцев во Вьетнаме. Об этом я узнал из личного дела, которое Прайс достал за пятнадцать минут.

Оружие мы взяли из хранилища отделения и расписались за каждую единицу.

У меня револьвер «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра и восемнадцать патронов. У Прайса такой же.

У Дэвенпорта тоже револьвер плюс дробовик «Ремингтон» двенадцатого калибра с двадцатидюймовым стволом и двадцать патронов картечи. Мэрфи взял самозарядную винтовку из шкафа с оптическим прицелом на четыре кратности, из тех, что держат в отделениях на случай выезда за город.

Бронежилетов не имелось. В отделении лежали два, оба старые, из нейлона в двадцать слоев, тяжелые и жаркие, рассчитанные на осколок, а не на винтовочную пулю. Я взял оба и отдал Прайсу и Дэвенпорту.

— А вы? — спросил Прайс.

— От того, чем стреляют эти люди, он не спасет, — сказал я. — А двигаться в нем слишком неудобно.

Фонари три штуки, у каждого стекло заклеено изолентой крест-накрест, оставлена щель шириной в четверть дюйма. Такой фонарь дает узкую полосу и не выдает человека за пятьдесят ярдов.

Часы сверили по моим, все четверо, вслух и записали время, восемнадцать ноль две. Свистка ни у кого не оказалось, мы условились о сигналах голосом, говорим фамилии, коротко и дважды.

Радиостанции взяли две, портативные, батарейные, с диапазоном на две мили при прямой видимости и с гораздо меньшим в лесу. Проверили обе на площадке, разойдясь на четыреста ярдов.

Каждый переложил патроны из коробок в карманы пиджака россыпью. В коробке они гремят и достать их оттуда неудобно.

Мэрфи взял из багажника своей машины моток веревки и брезентовые перчатки. Я взял из саквояжа рулетку, фотоаппарат и два конверта, потому что работать на месте преступления все равно придется мне.

Карту Тэлли я расчертил на капоте.

— Слушайте сюда, — сказал я. — Гравийка от Двести седьмой идет три с половиной мили и упирается в лесопилку. Ехать по ней мы не будем.

— Почему? — спросил Дэвенпорт.

— Потому что это тупик и там слышно машину за милю. Здесь тихо, лес и вода. Двигатель на гравии слышно очень далеко.

Я провел карандашом.

— Сворачиваем на просеку лесной службы вот тут, на второй миле. Машины ставим в кустах и идем пешком. По карте выходит миля с четвертью, из них последние четыреста ярдов по вырубке молодняка, там плохое укрытие.

— Время в пути? — спросил Мэрфи.

— Пешком по темноте, осторожно — минут сорок пять. Выходим засветло, чтобы посмотреть подходы при свете, последний отрезок проходим в сумерках.

— Заход солнца сегодня в семь пятьдесят одну, — сказал Прайс.

— Значит, у нас есть полтора часа света, — сказал я. — Дальше. Шериф.

Шериф округа Уильямсон выделил четыре машины и восемь человек.

Задача у них простая и одна, перекрыть съезд с Двести седьмой на гравийку и стоять там с погашенными фарами. Никого не пропускать наружу, никого не пускать внутрь, включая любопытных. В лес не заходить ни при каких обстоятельствах.

Я объяснил это дважды и потом заставил старшего повторить своими словами, потому что в темноте по своим стреляют чаще, чем по чужим.

— И последнее, — сказал я. — Наша задача сегодня установить, там ли они и есть ли Кастелло. Ставим наблюдение, считаем людей и машины, ищем, где держат беглеца. Огня не открываем ни при каких обстоятельствах, кроме двух, по нам стреляют или Кастелло выводят к машинам.

— А если так случится? — спросил Дэвенпорт.

— Тогда я скажу вслух, что делать, — ответил я. — И вы сделаете именно это, а не то, что покажется вам правильным.

Выехали в восемнадцать тридцать пять.

Две машины, мой прокатный «Гэлакси» и служебный «Плимут» Прайса. Ехали разными дорогами и сошлись на Двести седьмой у отметки в шести милях от съезда.

Вечер стоял ясный, теплый, около семидесяти двух градусов. Небо на западе розовело, над низинами у воды поднимался туман полосами. Пахло цветущим кизилом и стоячей водой.

Съезд на просеку нашли по карте с третьей попытки, он зарос, въезд перекрывала упавшая молодая сосна, которую мы оттащили вчетвером.

Машины загнали в кусты за поворотом и забросали лапником. Ключи я забрал себе.

Пошли в девятнадцать двенадцать.

Первые три четверти мили шли просекой, гуськом, с интервалом футов в пятнадцать. Мэрфи впереди, за ним я, потом Прайс, замыкал Дэвенпорт с дробовиком.

Просека заросла по пояс, под ногами держалась влажная прошлогодняя листва, это было хорошо, она глушит шаг.

Мэрфи шел очень тихо. Я смотрел на него и понимал, что двадцать месяцев во Вьетнаме из человека не уходят никогда. Он ставил ногу с пятки на внешнюю кромку и переносил вес только после того, как стопа полностью легла.

На середине пути он поднял руку, все встали.

Я подошел к нему.

Он молча показал вниз.

Поперек просеки, по влажной земле, шел след покрышки. Мотоциклетный, узкий, с крупными грунтами.

— Свежий, — сказал Мэрфи одними губами. — Сегодня прошел.

Я присел и посмотрел. Края борозды острые, не осыпались, в углублениях стояла вода без пленки пыли.

Значит, у них есть мотоцикл и есть человек, объезжающий подходы.

Мы пошли медленнее.

Последние четыреста ярдов вырубка, и Тэлли не соврал, молодняк по грудь, редкий, укрытия почти нет. Зато к этому времени солнце село, в низине держались сумерки, при которых видно силуэт, но не лицо.

Мы прошли вырубку за двадцать минут, короткими отрезками, по очереди, замирая на каждом.

За вырубкой начинался старый смешанный лес и подъем, за ним лежала вода.

Я поднялся на гребень последним и лег рядом с Мэрфи за поваленный дуб.

Отсюда лесопилка «Дюфур Ламбер» лежала внизу как на ладони, ярдах в трехстах.

Длинный цех под односкатной крышей, обшитый доской, у воды. Рядом сушильные сараи, три штуки, с провалившимися кровлями. Эстакада на сваях уходит в ковш,