Архитектор душ XIII. Последнее дело Громова. Часть 2 - Александр Вольт

— Мы в норме, Виктор, — добавила Шая, делая глоток из кружки. — Сам как?

— Ощущаю себя так, словно готов еще пару раз на тот монорельс сесть.

Дварф хрипло хохотнул, а Шая лишь закатила глаза.

— Обойдемся без монорельсов, — отрезала она. — Нам сегодня предстоит не менее тяжелая работа. И по большей части — тебе.

И она оказалась абсолютно права.

Дальше весь день превратился в бесконечную, выматывающую череду совещаний и собеседований. Меня, Императора и Шувалова закрыли в одной из просторных комнат, куда по одному и группами начали приглашать людей. Офицеров охраны, правительственных магов, аналитиков СБРИ, чиновников министерств — всех тех, кто обладал хоть малейшим магическим потенциалом и находился в бункере или на защищенных периметрах поверхности.

Император лично брал слово. Монарх не юлил и не пытался сгладить углы. Федор II открыто заявлял каждому вошедшему, что мир стоит на краю гибели, и для решения проблемы требуется провести ритуал. Ритуал, который лишит всех магии, а в процессе — с высокой долей вероятности может убить участников.

Я сидел рядом, сложив руки на столе, и просто наблюдал за реакцией людей. Мне не нужно было включать зрение психеи, чтобы понять, что в голове, ведь физиология выдавала их с головой.

Люди реагировали по-разному.

Одни сразу опускали глаза. У них дергались кадыки от нервных глотков, ладони начинали мелко трястись, а дыхание становилось поверхностным и частым. Они извинялись, ссылались на семьи, на детей, на страх. Никто их не осуждал. Император молча кивал, и они спешно покидали кабинет.

Другие реагировали иначе. Желваки на их лицах каменели. Они смотрели прямо на монарха, сжимали кулаки до белых костяшек и коротко, по-военному соглашались встать в круг.

Но главной загвоздкой оставалась формулировка из древней скрижали: «близкие по духу».

Понятие это абстрактное и не имеющее четких медицинских или физических рамок. Но я выстроил логическую модель, где все работало, словно цепочка взаимосвязей. Я доверяю Шае, она доверяет мне. Это прямая связь. Я позвал человека, с которым у меня есть ментальный контакт. Тот человек позовет своего близкого сослуживца, с которым прошел горячие точки. Тот сослуживец позовет брата, обладающего даром.

Нам оставалось только верить, что древние дварфы и эльфы имели в виду именно это, а не какую-то скрытую магическую валентность, о которой мы не имели ни малейшего понятия. Набирать людей в добровольно-принудительном порядке по приказу значило бы обречь всю затею на провал.

К концу дня я чувствовал такую тотальную моральную усталость, какой не испытывал даже после суток непрерывной работы в морге в родном мире. Горло пересохло от постоянных разговоров.

Слушать сомнения, видеть страх смерти в чужих глазах, наблюдать, как взрослые, сильные мужчины и женщины борются с инстинктом самосохранения ради абстрактного спасения мира — это выжимало душу. Я видел их моральные терзания в каждой складке на лбу, в каждой испарине над верхней губой.

Когда за последним офицером закрылась дверь, я тяжело откинулся на спинку кресла и потер саднящие виски.

Но одно было ясно точно. Костяк у нас сформировался железобетонный.

Император, Шувалов, Белозеров, Игнатиус — были в деле до конца. Даграль и Шая даже не обсуждались.

Если я свяжусь с Торбиным, то старый кабатчик и многие его товарищи из подземного города, думаю, тоже согласятся. Был ли Торбин мне «близким по духу»? Я мог с уверенностью сказать, что да. Мужик он был правильный, и свой в доску.

А еще был Корней.

При мысли об инквизиторе внутри шевельнулось неприятное чувство. Мы были друзьями. Настоящими, проверенными в крови и огне. Правда, я ему не звонил целую вечность. В суматохе этих безумных дней, в которые я погряз по самую макушку, я напрочь забыл обо всех близких.

Совесть подняла голову и начала методично грызть меня изнутри. Я не справился о здоровье ни своей крымской компании, ни остальных людей в Феодосии, кроме Алисы и Лидии. Не позвонил Виктории, не узнал, как там Димка Дубов, не набрал Марию Елизарову. Живы ли они? Не надышались ли пыльцой в первые часы? Успели ли загерметизировать окна?

Но я быстро осадил эти терзания логикой.

Когда мне было им звонить? В какой момент? Когда небо рухнуло на землю, а я отбивался от тварей в эльфийском лесу? Или когда висел на одной руке над озером кипящей магмы в дварфийских подземельях? Или когда нырял в глазницы египетскому песчаному скорпиону, задыхаясь без кислорода?

«Алло, Корней? Привет, как дела? Рад слышать, что здоров. А я-то что? Да вот, лечу на ржавой платформе на скорости звука прямо в стену. Нет, я не шучу».

Так, что ли?

Вот и выходило, что вроде бы я и был виноват перед ними по-человечески, как друг, а с другой стороны — я ни минуты не сидел сложа руки и не пинал баклуши, а выгрызал для них право на жизнь.

Телефон завибрировал во внутреннем кармане пиджака внезапно, разрушив тишину коридора, по которому я брел в сторону своей комнаты.

Я нахмурился, остановившись на полпути.

Во-первых, откуда вообще здесь, на глубине десятков метров под слоями бетона и свинца, взялась сотовая связь? Или это аппарат подключился к внутренней закрытой сети бункера?

Я достал смартфон. На темном экране светилась надпись: «Номер неизвестен».

Я провел пальцем по стеклу, принимая вызов, и поднес аппарат к уху.

— Алло? — ответил я, не скрывая удивления.

— Виктор Андреевич, — раздался в динамике деловой голос одной из дежурных диспетчеров бункера. — Подойдите, пожалуйста, к лифту у ангара на выход.

— Да, сейчас буду, — коротко ответил я.

Сунув телефон обратно в карман, я сменил направление и быстрым шагом миновал два поворота, заьем прошел через пункт внутренней охраны, кивнув караульным, и вышел в широкую галерею, ведущую к главному транспортному шлюзу.

Гул гидравлики разнесся по помещению. Массивные металлические створки грузового лифта, опускающегося с поверхности, начали медленно разъезжаться в стороны.

Я замер на месте, метрах в десяти от шахты.

* * *

Прошлой ночью

В кабинете Императора царил полумрак, разбавляемый лишь точечным светом настольной лампы да тусклым свечением дежурных мониторов на стенах. Была глубокая ночь вчерашнего дня. В правительственном бункере отсутствовали окна, и смена суток определялась лишь по цифрам на электронных табло, но накопившаяся усталость брала свое.

Федор II сидел во главе стола. Правитель медленно стучал ногтем среднего пальца по лакированной поверхности.

Граф Шувалов находился в кресле по правую руку от монарха.