Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

— Предлагаю застрелиться! — коварным голосом предложил товарищ Розенбаум. — И дело свое спасешь, от коллег опасность отведешь, и пыток избежишь!

Усмехнулся понимающе начальник госпиталя.

— На Галину намекаешь, сучонок? Так уехала она. Муж свои проблемы решил, к нему она вернулась, тебе не достать, руки коротки. Да и я пыток не боюсь. Это ты их бойся. А я еще своей стране послужу. На таких, как я, она держится и держаться будет. Может, и пройдем по лезвию в светлое будущее. А сейчас проводи меня, Миша, вышло мое время здесь. Да не гляди волком на лабораторный журнал, не в единственном он числе, все уже в Кремле о тебе знают. Идем.

Встал товарищ комиссар, послушно к выходу зашагал. Прошли они по ночным коридорам, начальник госпиталя прощально кивнул дежурным медсестрам. Потом по темному парку прошли до калитки. Открыл ее своим ключом товарищ Ким, вышли они и оказались на берегу небольшой подмосковной речки. У берега причал деревянный темнеет, а у причала катерок на легком ветерке покачивается.

Похолодел от догадки комиссар. Вот как собрался уйти враг! Его в госпитале будут искать, у железной дороги, на шоссе — а он на катере по речке, и ищи-свищи!

— Одно еще дело у нас осталось, Миша, — раздался спокойный голос начальника госпиталя. — Привет я тебе должен передать от мужа Галины. За то, что преступил большевистскую совесть, воспользовался властью и к чужой жене руки протянул. Стрелять за такое надо. Но нам еще вместе фашистов крошить, так что живи, на фронте каждый боец потребуется. Живи, но по роже получи.

И вспыхнули звезды в глазах комиссара, осел он задом на сырую землю. А когда очухался, катерок уже мотором тарахтит, по реке вдаль шлепает. Тут и проснулись у товарища комиссара навыки, наработанные за время Гражданской. Выхватил он маузер и начал садить по катеру пулю за пулей. И на пятом выстреле куда-то попал. Бабахнуло так, что уши заложило у комиссара. А когда он проморгался да очухался, катера уже не было. Разлетелся катер на куски и мгновенно затонул.

А после взрыва вдруг набежали какие-то решительные люди через калиточку, маузер у комиссара из рук выбили да принялись изощренно ругаться. Мол, мог бы и промазать, дурака кусок! А то осталась от начальника госпиталя одна фуражка, вон на волне качается! И кого судить тогда рабоче-крестьянским судом⁈

Хотел сказать комиссар недоуменно, что не было на голове начальника госпиталя никакой фуражки, да не смог. Умело врезал начальник госпиталя по роже, так дал, что челюсть сломалась, не может говорить комиссар. Так что сначала комиссар сказать не смог, а потом не до странностей с фуражкой ему стало. Потому что начали ему всякие неудобные вопросы задавать. И первым делом спросили, почему товарищ комиссар к начальнику госпиталя в одиночку пошел, ни парторга с собой не прихватил, ни пару бойцов из охраны, ни хотя бы несколько командиров из выздоравливающих? И почему, если уж один пошел, позволил начальнику госпиталя через калиточку выйти и в катер сесть? Ведь маузер на боку болтался!

А товарищ комиссар и рад бы ответить, но, во-первых, не может из-за сломанной челюсти, а во-вторых, просто не знает, что сказать. И действительно — почему⁈ Шел, как овечка, следом, как будто с вражиной заодно был!

Правильно расшифровали товарищи в форме его молчание, деловито заломили ему руки за спину и повезли на следствие. А на следствии уж все ответы получат, и не таких раскалывали!

Глава 19

Марат

Когда рядовой Серебряков узнал о распределении, он только вздохнул печально. Чтоб ему повезло? Да ни разу в жизни! Попасть в самую отстающую, с дурной славой отдельную автороту славного семьдесят пятого авиационного полка — его удел, ничей больше. Похоже, и само его рождение было когда-то большой ошибкой мироздания. Собрал на себе все болячки и травмы детства, потерял семью, ничего не приобрел… ну а что до сих пор жив — так кто-то же должен в мире страдать? Ну, вот для этого у мироздания есть рядовой Серебряков. Наверняка загонят в вечные наряды и будут издеваться все кому не лень, как оно и получилось в первые месяцы армейской службы. И с чего бы что-то изменилось? Только не у рядового Серебрякова. Вообще-то их, первогодков, в автороту распределилось около десятка, но Серебряков был уверен, что все несчастья службы достанутся именно ему.

За пополнением на полуторке приехал сам командир роты, крепкий широколицый капитан в потертой форме. Расставил пошире свои ноги в запыленных сапогах, уставился непроницаемо на жиденький строй новобранцев. И отправил всех в кузов, но рядового Серебрякова — к себе в кабину. Серебряков внутренне вздохнул и смирился в очередной раз со своей участью. Много ли надо в армии для несчастья? Ему — всего лишь проехаться в кабине с начальством. После чего его обязательно запишут в стукачи со всеми вытекающими вроде «темной», отчуждения и всеобщего презрения.

Полуторка бодро тряслась и подпрыгивала на грунтовке, капитан поглядывал на дорогу, на рядового — и помалкивал. Ну а рядовой Серебряков вообще по жизни предпочитал молчать, обстоятельства быстро научили держать язык на привязи и регулярно о том напоминали.

Капитан нарушил молчание только перед расположением части, и сказал вроде бы немного, но самым неприятным образом.

— Выкрест?

Серебряков чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он-то считал, что его национальность во внешности никак не отражается, самый обычный русак. И по всем документам проходит русским. А оно вон как.

— Выкрест, — удовлетворенно кивнул капитан. — Идиш хорошо знаешь? И не молчи, когда начальство спрашивает.

— Знаю, — разлепил губы Серебряков.

— Знаешь, и помалкивай. Но меня научишь. За это сделаю из тебя шофера.

Серебряков покорно кивнул. Ну да, шофером. Ему⁈ Шофер — одно из теплых армейских мест. Шофер — это служба без нарядов, по большей части вне армейского городка, это по сути свобода. И немалые, по сравнению с обычными солдатами, возможности. Лучше — только на продовольственном складе. И что, вот это все — вечному неудачнику Серебрякову? Да ну.

А для чего капитану потребовалось знать идиш, он вообще не понял. А потому сразу выбросил из головы. Мало ли какая бывает дурь у начальства.

Отдельная авторота 75-го авиационного отдельно и располагалась на окраине небольшой железнодорожной станции с каким-то странным местным названием: то ли Сбараж, то ли Сбыгощ, Серебряков не успел прочитать на указателе, уж слишком резво ездил капитан. Поворот, другой — и полуторка уперлась железным