Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

— Ты сначала ясли приличные по стране настрой, чтоб чего-то требовать, защитник справедливости, — буркнул начальник госпиталя.

Но все же скользнула по его лицу легкая тень. Понял комиссар, что попал по больному месту, и внутренне обрадовался. И решил — здесь надо копать, здесь! Но начальник госпиталя долго ему радоваться не позволил.

— Ожидал я такой ответ, Миша. И заранее написал жалобу в специальную комиссию партконтроля. На тебя, Миша, написал. Что позоришь ты высокое звание коммуниста, домогаешься женщин, пользуясь своим положением, как распоследняя дворянская сволочь себя ведешь. Странные формы приняла советская власть, совсем не те, которые планировались изначально. И вовсе она теперь не советская. Но институт комиссаров — несомненная находка, многие ошибки способная выправить. Просто здорово, что в институте комиссаров и контроль за вами же предусмотрен, да не простой, а многовариантный.

— Не боюсь, — небрежно бросил комиссар.

Но легкий холодок забрался внутрь и начал неприятно давить на сердце. Что-то неладное с этой Панницкой, вряд ли начальник госпиталя вынесет на всеобщее обозрение ситуацию с домогательствами — но вдруг? Вроде и надежная позиция у комиссара, свидетелей не было — но вдруг? Жалоба в партконтроль — в любом случае неприятное пятно на служебной характеристике. А начнут копать, расспрашивать — там и другие пятна появятся. Но и отступать нельзя, слабость показывать. Товарищи в Политуправлении должны в любом случае прикрыть…

— И этот твой ответ я предполагал, — усмехнулся начальник госпиталя. — На друзей в Политуправлении надеешься? Много у тебя друзей еще с Гражданской, понимаю. А вот понимаешь ли ты, что они тоже болеют, тоже ко мне за помощью обращаются?

Моргнул недоуменно товарищ Розенбаум. О ком это он?

— Ты же из группы товарища Евдокимова, — укоризненно сказал начальник госпиталя. — Который вовсе не Евдокимов, а Сац Аркадий Исакович. Много у него болячек с Гражданской, но особенно досаждает одна, очень постыдная, из-за нее семья рушится… Ты ведь в курсе, да? Вот и я теперь в курсе. Ко мне он недавно обратился за помощью, больше не к кому. И я ему помогу. А он за это обещал помочь мне. Теперь понятно?

Закаменел в своем кресле комиссар. Такого поворота он не ожидал. Но…

А начальник госпиталя неторопливо достал папочку, перед комиссаром положил.

— Смотри, Миша, внимательно смотри. Это — благодарственные письма от очень ответственных товарищей. Ты же их хотел обнаружить да почитать, когда моих подчиненных на обыск подбивал? Так я сам даю — читай. Некоторые из товарищей сгорели уже на работе, и тебе кажется, что это — оружие против меня. Но ты сильно ошибаешься. Просто пролистай письма, и поймешь — болеют многие. И те, которые могли бы прийти и прихватить меня под локоточки — они тоже могут заболеть. А врачи далеко не всемогущи. И тогда у них останется одна надежда — я. Как ты думаешь, готовы ответственные товарищи сгубить свою последнюю надежду? Я вот думаю, что нет. А ты?

— А ты, значит, всемогущий? — прохрипел комиссар.

— Нет, — улыбнулся начальник госпиталя. — Но перед лицом смертельной болезни людям свойственно надеяться на чудо. Теперь все понял? Иди, Миша, работай. Мне нравится, как ты работаешь. Неукротимой ты энергии человек, и в целом справедливый. Когда не мнишь себя великим начальством. Иди и больше не распускай руки.

Поднялся комиссар, словно кукла, и вышел из кабинета. Только в коридоре опомнился. Оглянулся ошеломленно — что это было⁈ Но вернуться и потребовать ответа не решился.

И покатилась жизнь комиссарская дальше, наматывая на себя по пути клочки чужих судеб и проблем.

Снова навалилась на комиссара прорва первостепенных дел, но красавицу Галю он почему-то выкинуть из головы не мог. Выбрал даже свободное время, соблазнил парочку миловидных медсестер, утешил мужское самолюбие — но все не то. Как вспомнит женщину с гаечным ключом в руке, ее непокорный взгляд — так и тянет мучительно сломать ее, под себя бросить ее тревожную красоту. По ходу дел своих несколько раз даже подходил комиссар к станции резервного электропитания, но войти не решился. Отчаянным конником был Мишка Розенбаум в Гражданскую, ничего не боялся, но то война. А в гражданской жизни страшнее. Притаилось в сплетении московских улочек Политуправление, и всемогущее ВЧК-ОГПУ притаилось, и сам Кремль маячит вдалеке темной громадой — и все они высятся над судьбой комиссара. Один неверный шаг — и нет товарища Розенбаума, сгорел на работе. Хорошо санитаркам всяким да слесарям, какой с них спрос, работай себе да работай, а комиссар высоко сидит, с комиссара за все спрашивают, и если упадешь — разобьешься насмерть. Потому осторожен товарищ Розенбаум. Оператора Панницкую начальник госпиталя почему-то защищает. А начальника госпиталя — очень ответственные товарищи. Войдешь в станцию резервного электропитания — и загремишь под фанфары…

Так что отступился товарищ Розенбаум, на работе своей сосредоточился. Только внутри стойкое недоумение поселилось. Неужели власть какого-то доктора сильнее власти партийной? Неужели нет на докторов никакой управы⁈ Да быть такого не может! В первом в мире рабоче-крестьянском государстве нет силы выше партии! А посмотришь на начальника госпиталя, как ходит он по коридорам да улыбается беспечно — получается, что есть…

Чуть не запил от черных мыслей товарищ комиссар, чуть не повесился от утраты веры в большевистские идеалы. Но не запил, потому что не испытывал тяги к алкоголю, и не повесился, потому что крепкий был душой, жизнелюбивый. Просто работал товарищ комиссар с верой в свою правоту и своего часа ждал. И дождался.

Сначала прокатилась невидимая волна смятения по госпиталю, даже больные встревожились. Поползли слухи по ординаторским да курилкам один другого невероятней. И потемнел лицом прежде улыбчивый начальник госпиталя. А потом прилетел товарищу Розенбауму по секретной линии связи приказ: начальника госпиталя взять под контроль и сопровождение впредь до прибытия группы захвата, все попытки к бегству пресечь твердой рукой. Сверкнул дьявольской улыбкой товарищ Розенбаум, поправил на боку верный маузер и отправился к начальнику госпиталя в кабинет. Обычно волшебный доктор сутки напролет по палатам проводил да по лабораториям, но сейчас комиссар был уверен — в кабинете он. У ответственных товарищей со временем особое чутье на беду вырабатывается и специфическая реакция уничтожать перед арестом опасные документы. Так что в кабинете начальник госпиталя, бумаги жжет. Так оно и оказалось.

Чего не угадал товарищ Розенбаум — не жег документы начальник госпиталя. Просто сидел за пустым столом, задумчиво пальцами постукивал по одинокой тетради на зеленом сукне.

— Явился, довольный? — отметил он появление комиссара. — Ну, радуйся, ваша взяла.