Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

Хоть и тихо говорили санитарки, а все расслышал товарищ Розенбаум. И отдельно отметил, что всерьез призадумалась страдалица над советом. Значит, не на пустом месте слух, что-то умеет товарищ Ким. А вот это — уже очень ценное знание. Пьют ответственные товарищи, страшно пьют. А как тут не пить, когда висит над душой тяжким грузом судьба страны? Когда берешься за небывалое и не уверен, справишься ли? Зато в том, что за неудачу по голове не погладят — уверен твердо! Вот и заливают слабые на алкоголь товарищи отчаяние водкой. А артисты, а певцы да музыканты? Вот где нервные души, вот где алкоголизм таланты губит пачками! И как с алкоголизмом справиться, никто не знает. Кроме Николая Ивановича Кима, так получается.

Лаборатория номер тринадцать — вот какое название мелькнуло в разговорах среди врачей в курилке. Никто туда не вхож, кроме начальника госпиталя и пары доверенных лаборанток. Секретные там ведутся дела, очень секретные. Не зря о них в курилках болтают всякое.

Товарищ комиссар на всякий случай лабораторию под таким номером поискал, по всем корпусам заново прошелся. Но нет в лечебных корпусах такой лаборатории. Тогда в госпитальный парк товарищ Розенбаум вышел, вечерним воздухом подышать. И уставился на тропинки. Куда-то же они ведут?

Ну, одна тропинка привела к неприметной калиточке в заборе. Правильная такая калиточка, на замке, кто попало на территорию госпиталя не зайдет и оттуда не выйдет. А вот другая тропинка уперлась в двухэтажное здание в дальнем краю госпитального парка. Товарищ Розенбаум туда-сюда прошелся — обычное здание. Вот только вход для людей — из парка, а ворота для машин — снаружи, с подъездной дорожки за стеной. И для чего так? Для чего может требоваться такое здание? И ни таблички у дверей, ни даже привычного «посторонним проход запрещен».

— Михаил Соломонович, а вы случаем не в разведке ли воевали? — раздался веселый голос у него за спиной.

Обернулся товарищ Розенбаум — и обомлел. Нет, всяких женщин он в своей жизни встречал, во многих влюблялся со всей страстью, но та, что стояла рядом с начальником госпиталя — она словно молния в голову. Так навернула своей тревожной красотой, что все слова из головы товарища Розенбаума вылетели и с огромным трудом обратно вернулись.

— В разведке, — прохрипел товарищ Розенбаум, не отрывая взгляда от стройной красавицы. — В конной.

— И ведь не потеряли навыков на комиссарской работе, сразу все секреты углядели.

Прошел Николай Иванович мимо товарища Розенбаума, личным ключиком таинственную дверь открыл. А молчаливая незнакомка на дорожке осталась. Опомнился кое-как комиссар, в себя пришел. Пока не видит женщину, легче немножко. Но — только немножко.

— Работа у меня такая, — с достоинством ответил он. — Я комиссар, все ваши приказы и распоряжения обязан своей подписью визировать. Оттого и знать должен все на подведомственной территории, чтоб понимать, что подписываю. Что это за здание такое странное, Николай Иванович? Ни таблички, ни инвентарного номера даже?

— А это не наше здание, — спокойно сказал начальник госпиталя. — В нашем парке находится, но не наше. Оно в ведомстве хозяйственного управления Кремля. Вы точно хотите знать, для чего оно?

Словно холодком потянуло на комиссара. Почувствовал он, что суется на запретную территорию. Туда, где голову откусят и выплюнут. Почувствовал, но остановиться не смог. Отчаянно смел и удачлив был разведчик Мишка Розенбаум, и в звезду свою по-прежнему верил. Не запугать его грозными словами!

— Отчего ж не знать, Николай Иванович? Кремль — это ж тоже наше рабоче-крестьянское государство, нам Кремля бояться нет причин.

Усмехнулся Николай Иванович, дверь распахнул и внутрь товарища комиссара кивком пригласил. Пригнулся слегка в низкой двери товарищ Розенбаум, вошел. Незнакомка следом за ним проскользнула, пахнуло на комиссара свежестью и щемящим ароматом. И снова словно молотом по голове комиссара навернуло — дум-м-м-м!

Щелкнул выключателем начальник госпиталя, загорелись везде лампы разом. Огляделся товарищ Розенбаум, ничего особенного не увидел. Обыкновенная приемная медицинского учреждения. Разве что кушетка чуть пошире, чуть повыше. Да стены не побелены, а светлой тканью затянуты. Да стол врачебный основательно выглядит, дореволюционно. Сделал для себя вывод бывший разведчик: это медицинский кабинет. Побогаче, чем обычно, но медицинский кабинет. Вон и скляночки характерные в шкафчике блестят. И белые халаты докторские висят на вешалке за легкой ширмой.

— Очень хочется тебе знать, что это за учреждение такое? — задумчиво сказал начальник госпиталя. — Скажу. И даже покажу. Никому нельзя, тебе можно. Это, Михаил Соломонович, охранная грамота госпиталя от всяких мелких бюрократов да вредителей. Моя вынужденная дань ответственным товарищам в Кремле.

Прошелся свободно по кабинету Николай Иванович, пиджак свой скинул и в белый халат облачился. И незнакомка то же самое проделала — в брючном костюме она была, ее стройность и волшебные формы особо подчеркивающем.

— Мы здесь жен ответственных товарищей в порядок и правильный вид приводим, Михаил Соломонович. Распорядок дня у них напряженный. Много сидеть приходится. Много стоять. И по партийной необходимости — иногда много пить. Да еще и годы идут. Вот и начинают у жен ответственных товарищей суставы побаливать. Нервы вразнос идут. Морщины образуются раньше времени. И головные боли часто мучают. Но жены ответственных товарищей всегда должны быть на высоте, им на государственных приемах превосходство советского строя иностранцам демонстрировать доверено. Легкий шаг должен быть у жен ответственных товарищей, свежая кожа и чарующий смех. Вот всем этим и многим другим мы здесь с товарищем Галиной и занимаемся. И знать об этих делах посторонним не стоит.

— Так я и не посторонний, — сглотнул товарищ Розенбаум.

— Потому и доверена тебе тайна. И чтоб всяческие сомнения тебя покинули, мы тебе часть врачебных секретов продемонстрируем. На себе оценишь. Для того сюда и шли. Раздевайся, Михаил Соломонович, ложись на кушетку.

Бросил неловкий взгляд на незнакомку комиссар. Не впервой ему при женщинах раздеваться. И сам раздевался, и женщин раздевал, ничего постыдного в том не видя. Но почему-то при незнакомке не поднимается рука к пряжке ремня.

— Галя, да отвернись ты, — усмехнулся начальник госпиталя.

Отвернулась женщина, а начальник госпиталя наоборот уставился пронзительным взглядом. Словно под рентгеном сбросил товарищ комиссар ремень, тяжело брякнула кобура маузера по стулу. Вот и гимнастерка туда же легла, и роскошные галифе следом.

— А ведь застужался ты, Михаил Соломонович, жестоко застужался. Вон как спину ведет. Мучают боли?

— Иногда, — коротко признался товарищ комиссар. Неловко ему почему-то при незнакомке о своих болячках говорить. Привык он в глазах женщин неотразимым красавцем выглядеть, высоченным богатырем.

— И контужен ты неоднократно, как и все, лично в атаку ходившие.