Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Он заставил себя повернуться.

Гной уходил глубоко вдоль мышцы. Я раскрыл карман, промыл его тёплой водой с вином и удалил серые участки ткани. Там, где мышца сохраняла кровь и сокращалась от прикосновения, я останавливался. Всё мёртвое становилось пищей для гнили.

Синицын кричал, пока опий не притупил боль. Двое казаков удерживали его за плечи и здоровую ногу. Когда полость очистилась, я провёл через нижний край сложенную полоску полотна. Она должна была отводить остатки гноя и не давать ране закрыться раньше времени.

— Зашивать не станете? — спросил Лука.

— Закроем сейчас — гной останется внутри. Завтра промоем снова. Если краснота пойдёт выше или больной перестанет узнавать людей, положение станет хуже.

— Он выживет?

— Пока сердце держит. Дальше зависит от того, остановили ли мы воспаление.

Я закончил обработку и долго отмывал руки, ногти и запястья. Потом вывел Луку к остальным помощникам.

На столе оставили таз с гноем, снятое полотно и удалённые куски ткани. Запах заставил людей отойти к стене.

— Синицын поступил с чистой раной, — сказал я. — Вход закрылся, внутри оставалась кровь. Чужое полотно принесло грязь. Лука нарушил правило и скрыл замену. Сегодня мы вскрыли глубокое воспаление. Завтра этот человек может умереть.

Мать Синицына заплакала. Лука опустил голову.

— Я виноват. Можете выгнать.

— Если выгоню, ты запомнишь только стыд. Останешься при Синицыне. Будешь промывать рану, менять дренаж под присмотром и отмечать пульс. Остальным покажешь каждое изменение.

— Сделаю всё, что скажете.

— Начнёшь с кипячения полотна, которое принесла его мать. После этого сожжёшь его.

С того дня мои правила перестали казаться причудой пражского лекаря. Помощники сами проверяли воду и не допускали родственников к повязкам. Лука провёл возле Синицына всю ночь. К утру жар немного снизился, краснота не поднялась выше бедра.

Утром я ещё раз промыл рану Синицына и велел Луке следить, не вернётся ли жар. Закончить обход остальных больных мне не дали. С улицы донёсся топот нескольких лошадей, затем у ворот появился посыльный от Ефремова.

Оказалось, что прибыл ещё один чиновник, появления которого совершенно никто не ожидал, отчего в городе возник настоящий переполох, поднявший на ноги казаков.

Чиновник Военной коллегии прибыл после полудня. Впереди ехали шесть драгун. За ними следовала дорожная карета, две повозки и солдаты Озерова, собранные в отдельную колонну. На площади их встретил Ефремов.

Меня вызвали туда прямо из госпиталя. Караульный снова пошёл следом. По нему было видно, что ему нисколько не нравится меня сопровождать, но держится он крепко, без всяких вопросов.

Чиновник представился обер-аудитором Алексеем Петровичем Карташевым. Вместе с ним приехали писарь и полковой лекарь Карл Фридрихович Шульц. Карташев уже находился на юге с проверкой полковых счетов, когда получил донесение о смерти майора Озерова.

Он выслушал Ефремова, принял бумаги покойного майора и сразу потребовал привести старшего из оставшихся солдат.

— До завершения разбирательства люди Озерова подчиняются мне, — объявил Карташев. — Караулы у места убийства и пленных сменить. Прежних дежурных опросить раздельно. Ни одного человека из Черкасска к солдатам без моего разрешения не допускать.

Ефремов сжал челюсти, но спорить при строю не стал. Да, здесь он был главным де-факто, но юридически подчинялся Петербургу, а значит и прибывшему обер-аудитору.

Карташев начал с караульного дома. Осмотрел камеру Тимофея, кружку, кладовую и раздаточную тетрадь. О пропавшем опии спрашивал трижды: у писаря, караульного и у меня. Ответы писарь записал отдельно.

— Состав принадлежал вам? — спросил обер-аудитор.

— Его приготовили по моему указанию.

— Дозы назначали вы?

— Для двух раненых. Тимофею Крамному опий я не давал.

— Однако служка назвал ваше имя.

— Служку связали до выдачи. Его словами воспользовался другой человек.

— Либо служка изменил показания после смерти пленного.

— Тогда найдите сосуд.

Карташев закрыл тетрадь.

— Найдём всё, что сохранилось.

Из канцелярии он направился в госпиталь. Шульц остался осматривать больных, а Карташев потребовал мои журналы. Устинья встала перед сундуком с лекарствами и отказалась отдавать ключ без моего слова.

— Открывай, — сказал я.

Она подчинилась. Писарь пересчитал сосуды и переписал надписи. Карташев наложил печать на замок сундука. Вторую печать поставили на ящик с журналами.

— Без лекарств я потеряю людей, — предупредил я.

— Получите необходимое в присутствии моего писаря и полкового лекаря. Каждая доза будет записана.

— Больные не станут ждать, пока ваш писарь пообедает.

— Тогда он будет обедать здесь.

Шульц подошёл от кроватей. На его рукаве осталась кровь после осмотра Синицына.

— Троим требуется постоянная помощь, — сообщил он. — Изъятие лекарств сейчас опасно.

— Лекарства останутся в доме под печатью, — решил Карташев. — Вы будете присутствовать при выдаче. Заодно проверите способы этого человека.

Он впервые назвал меня таким образом.

— Борис Петрович Сверидов, — напомнил я.

— Это имя ещё предстоит подтвердить.

Карташев развернул распоряжение и прочитал его при Ефремове. Мне запрещалось покидать Черкасск до окончания следствия. Письма и посыльные подлежали проверке. Оружие пока оставляли, поскольку прямого обвинения не предъявляли.

— На каком основании меня удерживают? — спросил я.

— Вы владелец яда, которым убили свидетеля. Вашим именем получили доступ к сосуду. Вы первым обнаружили смерть майора и последним говорили с ним о заговоре. Этого достаточно для проверки.

— И недостаточно для обвинения.

— Поэтому вы стоите здесь, господин Сверидов, а не сидите под замком.

Глава 17

На моё удивление, Карташев приказал допрос вести в одной из комнат «госпиталя». Видимо, приехавший вместе с ним доктор оказался более чем разумен и понимал всю опасность того, что трое человек запросто могут умереть, так и не переждав ночь. Возле двери поставили драгуна, за стол усадили писаря. Там уже лежали изъятые журналы, раздаточная тетрадь и протокол вскрытия Озерова.

Обер-аудитор прочитал его при мне. Сначала лицо у него оставалось спокойным. Потом он дошёл до воспалённого желудка, белёсого осадка в вине и заключения о мышьяке.

— Премьер-майор и состоявший при нём доктор выпили из одной бутылки, — произнёс Карташев. — Через несколько часов у обоих начались рвота и судороги. Умерли они почти одновременно. После этого вы вскрыли тела.

— По приказу войскового атамана. Поручик Озерова и писарь присутствовали.

— Разрешения Военной коллегии на вскрытие государственного чиновника у вас не было.

— Разрешение из Петербурга шло бы несколько месяцев. За это время причина смерти сгнила бы вместе с