Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Свинец нашёлся глубже. Твёрдый неровный край лежал между повреждённым ребром и лёгким. Каждый вдох Саввы толкал ткань к моему пальцу.

Перед глазами на мгновение возникла другая операционная. Белый свет ламп, ровный писк монитора, худое тело десятилетней девочки и металлический осколок, застрявший между лёгким и сердечной сумкой. Тогда вокруг стояла подготовленная бригада, давление удерживали лекарства, а одно движение измерялось миллиметрами. Сейчас ситуация была иной, но задача сохранялась.

Я ввёл узкий зонд, нащупал положение фрагмента и провёл вдоль него тонкие щипцы. Захватить с первого раза не получилось. Свинец повернулся, Савва дёрнулся и закричал сквозь ремень.

— Держите плечи! Свечу ниже!

Вторая попытка дала хороший захват. Я медленно потянул щипцы наружу. Фрагмент зацепился за край ребра. Пришлось немного изменить угол, подвести плоский крючок и освободить зубчатый край.

Кусок свинца вышел вместе со сгустком крови и упал в миску. Размером он оказался с ноготь, сплющенный и острый с одной стороны.

Почти сразу из глубины ударила алая кровь. Миска быстро наполнилась.

Я прижал источник пальцем, попросил зажим и несколько долгих мгновений искал повреждённый сосуд. Он проходил вдоль нижнего края ребра. Зажим сомкнулся, под него легла нить. Кровотечение ослабло.

Лёгкое расправлялось. Через раневой канал продолжал выходить воздух, поэтому зашивать всё наглухо было нельзя. Я оставил короткий дренаж из гусиной трубки, вывел его через нижний край, сблизил мышцы редкими швами и наложил герметичную повязку из промасленного полотна. Трубку прикрыл отдельным клапаном, который выпускал воздух наружу и прижимался на вдохе.

Савва дышал часто, но уже глубже. Розовая пена на губах больше не появлялась. Пульс оставался слабым и быстрым.

— Я ещё живой? — спросил он, когда ремень вынули.

— Пока живой. Пулю не отдам, даже не проси, мой трофей законный.

И дальше всё пошло длинной очередью, в которой я перестал различать, что происходит. Казаку с раздробленной кистью было сложнее всего. Никогда не любил ампутацию, а особенно в таких условиях, но делать нечего, а значит, нужно работать.

Сначала я думал её отнять, но решил, что однорукому казаку будет худо, отчего присмотрелся лучше. Мизинец и безымянный точно не спасти, но вот с остальными можно попытаться.

— Держись, Игнат, попытаюсь тебе хоть часть пальцев сохранить.

Казак ничего не успел сказать и лишь закричал до хрипоты, даже несмотря на опий. Пила прошла через основание пястных костей, отнимая гарантированно мёртвые пальцы, а культю сформировал так, чтобы оставшиеся пальцы не сильно потеряли в подвижности.

Работа продолжалась до темноты. Песочные часы переворачивали десятки раз. Дощечки покрывались новыми значками: сменена повязка, дано питьё, проверен пульс, опий запрещён, требуется повторный осмотр.

Система уже спасла одного человека. Родственница Игната принесла ему кружку вина с настойкой, решив облегчить боль. Устинья увидела букву на дощечке и отобрала питьё раньше, чем он сделал глоток. Другая отметка показала, что раненого в бедро давно не проверяли. Когда к нему подошли, повязка снова промокла, а кожа начала холодеть. Перевязанный сосуд соскользнул, и его успели перехватить до большой кровопотери.

К ночи во дворе осталось двенадцать человек. Легкораненых разобрали по домам с письменными указаниями. Двоих перенесли к родственникам неподалёку, четверых я оставил внутри, остальных — под навесом.

Фёдор пришёл после захода солнца. Он сменил окровавленную рубаху, умылся и держался прямо. Повреждённое плечо распухло, повязка присохла к коже.

— Садись, — приказал я. — Сегодня ты последний.

— Сначала скажи, сколько умерло.

— После ворот никто. Этого достаточно будет.

Фёдор сел на табурет. Я размочил повязку, промыл рану и убедился, что пуля прошла по касательной. Воспаление уже начиналось, зато гноя в глубине пока не было.

— Отец лежит дома, — произнёс он, пока я работал. — Мать велела позвать тебя, когда закончишь. Хочет спросить про последние минуты.

— Приду сейчас.

— Сначала руки вымой и поешь. Она ждать умеет.

Я хотел сказать, что голода не чувствую, но в животе свело от запаха хлеба. Устинья поставила передо мной миску каши и осталась рядом, пока я не съел половину.

Дом Грековых встретил тишиной. Плач закончился, родственники говорили шёпотом. Максим лежал в большой горнице на широкой лавке. Его обмыли, переодели в чистую рубаху и тёмный казачий кафтан. Сабля покоилась рядом, шапку положили у ног.

У изголовья сидела его жена. Я прежде видел её лишь мельком во дворе: полная седая женщина, которая редко вмешивалась в разговоры мужа. Теперь Прасковья Григорьевна смотрела прямо и спокойно, почти не выражая эмоций, окружённая многочисленными родственниками.

— Федя рассказал, — сказала она. — Максим сам тебя остановил.

— Остановил. Рана была смертельной в наших условиях. Пуля повредила что-то крупное в животе, скорее всего печень. Он потерял много крови по дороге.

— Он долго мучился?

— Боль была сильной, но он до последнего в сознании был. Сильный казак.

Прасковья Григорьевна опустила взгляд на мужа. Её пальцы медленно разгладили складку на рукаве его рубахи.

— Тебя винил?

— Меня он винил только в упрямстве.

Уголок её рта дрогнул. На улыбку этого движения не хватило.

— Значит, ушёл в добром уме. Сам таким был всю жизнь, а другим не прощал.

Она взяла Максима за руку. Я стоял рядом и снова перебирал последние минуты. Наверняка я мог сделать многое, но чем дольше думал, тем больше понимал, что без переливания крови он умер уже на берегу.

— Он довёз людей домой, — продолжила Прасковья Григорьевна. — Так и запомни, иначе сама тебя коромыслом погоню из города.

Тело вынесли из дома на отдельной открытой повозке. Сверху положили тёмный кафтан, который Максим надевал на войсковые советы. Сабля лежала на груди, рядом с ней поставили шапку. Впереди шли сыновья и родственники, следом — казаки из его отряда. За ними несли погибших у пристани.

Город встречал процессию молча. Возле домов стояли женщины с детьми, старики крестились, казаки снимали шапки. Вчера тех же людей встречали криками победы. Теперь никто не называл поход удачным.

Я шёл рядом с Фёдором. После бессонной ночи голова болела сильнее, собственная повязка тянула кожу, ноги иногда теряли уверенность. Во дворе за ранеными остались Устинья и Степан. Каждая дощечка содержала мои распоряжения, поэтому впервые за сутки я мог отойти, не оставляя после себя полную слепоту.

После отпевания Степан Данилович Ефремов вышел перед людьми. На нём был парадный кафтан, рядом стояли войсковые старшины. Поздеева среди них я не увидел.

Атаман снял шапку и долго смотрел на