Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

— Значит, лекарь должен был сказать мне.

— Ты без помощи сидеть не мог. Он решил довезти людей домой и довёз.

— С пулей в печени.

— Отец всегда был упрямым.

Фёдор говорил ровно. Только здоровая рука сжималась на колене до белых костяшек.

— Я даже не начал операцию, — произнёс я. — Он остановил.

— Потому что знал, чем закончится.

— Я обязан был попробовать.

— Попробовал бы и зарезал его на столе на несколько минут раньше. Потом всю жизнь вспоминал бы разрез.

Я повернулся к нему. На лице Фёдора не было злости.

— Ты меня успокаиваешь?

— Отец велел не бросать. Начинаю исполнять.

Несмотря на всё, я коротко усмехнулся. Фёдор тоже попытался улыбнуться, но отвернулся к улице.

— Когда Коршунов привёз тебя в телеге, отец хотел выгнать пражского бродягу со двора, — продолжил он. — Потом дал тебе дом, в поход взял и людей за тобой повёл. Сегодня шесть казаков легли, пока тебя вытаскивали. Он бы этого не сделал ради человека, которого считал пустым.

— От этого легче не становится.

— И не должно. Мёртвых лёгкими словами не провожают.

Он помолчал и добавил:

— Ты спас Данилу. Спас Коршунова с семьёй. Вытащил Озерова после безнадёжного ранения. На хуторе удержал людей до рассвета. Одна смерть на твоём столе этого не перечёркивает.

— Сегодня она кажется тяжелее всех спасённых.

— Тогда неси эту ношу, пражанин.

Глава 15

Колонна у городской площади распадалась на части. Пленных уводили в сторону, телеги с убитыми везли к собору, а легкораненые брели за знакомыми. Возле последней повозки столпились казаки, один из которых активно размахивал рубахой, зовя меня к себе.

Коршунов увидел меня и пошёл навстречу. Хромал он сильнее, чем у пристани, зато голос сохранил прежнюю силу.

— Ты куда поднялся?

— Раненых в мой двор. Всех, кто ещё дышит. Тяжёлых несите на твёрдом. Устинью и Кривого найдите, пускай топят и воду ставят.

— У тебя дома десяток при большом желании разместить можно, и то потом ягоде упасть негде будет.

— Значит, двор займём. Под навесом положим тех, кому можно ждать.

Коршунов посмотрел в сторону дома Максима. По его лицу сразу стало ясно, что ответ он уже понял.

— Старик умер?

— Умер несколько минут назад.

Он снял шапку и перекрестился. Несколько казаков рядом услышали ответ, разговоры сразу стихли. По площади новость разошлась моментально, и мужчины волной сняли головные уборы.

Но мне отвлекаться было некогда. К моему дому добралось семнадцать человек, один из которых умер в пути, и ещё двоих с домов принесли, откуда их принесли родные. В передней лежали трое, в горнице четверо, остальных разместили под навесом и вдоль плетня.

Все хотели помощи одновременно. Каждый считал, что именно его кровь уходит быстрее чужой. Все вокруг от меня требовали помощи, но Устинья разогнала любопытных полотенцем. Но суета была такая, что я почти сразу понял опасность того, что кого-то излишне опоить опием.

Я поднялся на крыльцо и несколько раз ударил рукоятью ножа по столбу. Сухой стук заставил ближайших людей обернуться.

— Молчать! Кто способен ходить, отходит к дальнему плетню. Лежачих оставляете на месте. Без моего слова воду и настойку никому не давать. Ослушаетесь — и сами с ранеными ляжете!

Мне требовалось увидеть всех до первой операции. Я начал от калитки и двигался вдоль стены, задерживаясь возле каждого человека меньше минуты. Сознание, дыхание, пульс, цвет кожи, источник крови. Рука скользила под кафтан, пальцы находили мокрую ткань, ухо прижималось к груди через свёрнутое полотно.

Четверых внесли в дом. Казак с ранением груди захлёбывался каждым вдохом. У второго кисть превратилась в кровавую массу. Третий лежал после удара саблей по голове и отвечал только на сильную боль. Четвёртый побелел после ранения под коленом, кровь уже пропитала две повязки и останавливаться не собиралась.

— С этих начнём, — приказал я. — Остальных проверяем каждую четверть часа. Худо станет или перестанет отвечать — то сразу меня кличте.

Устинья оглядела двор и нахмурилась. Запомнить мои распоряжения для семнадцати человек не смог бы и опытный госпитальный писарь.

— Через четверть часа я половину имён забуду. Степан тоже считать умеет только кружки.

— Зато буквы знает.

Я велел принести тонкие дощечки, оставшиеся после починки крыши. Степан расколол их топориком на продолговатые плашки, Кондратов подмастерье просверлил возле края отверстия, Устинья нарезала тесёмки.

На каждой дощечке углём появлялись имя, станица, характер ранения и оказанная помощь. Время отмечали по четвертям песочных часов, которые Коршунов забрал у знакомого приказного. Условные знаки различали три группы: крест получали нуждавшиеся в немедленной помощи, две черты — способные подождать, круг — легкораненые. После опия рядом с именем ставили крупную букву и число отмеренных капель. Система вышла грубоватой, зато работала.

Я оставил Устинью распоряжаться двором и вошёл к самому тяжёлому. Двое казаков уже перенесли его ближе к окну.

Казака звали Саввой Медведевым. Ему было около двадцати пяти. Пуля вошла слева возле четвёртого ребра, ударила в кость и раскололась. Основная часть вышла сбоку вместе с куском плоти. Я закрыл отверстие промасленным полотном и снова выслушал лёгкие. Слева дыхание проходило хуже, однако сохранялось во всех отделах. Шея не раздувалась, сердце не смещалось, кожа после закрытия раны немного порозовела. Воздух попадал в плевральную полость, крови внутри пока собралось немного.

— Савва, слышишь меня?

— Слышу. Только далеко стоишь.

— Сейчас стану ближе. Пулю вытащить придётся.

— Вытаскивай. Она мне без надобности.

Он попытался усмехнуться и закашлялся. На губах выступила кровь.

Я отмерил опийную настойку сам и записал дозу на дощечке. Больше нескольких капель давать было опасно: дыхание уже страдало. Савве вложили между зубами свёрнутый ремень, руки и ноги удерживали трое казаков.

В комнате стояли Степан и молодой подмастерье Кондрата по имени Митька. Мейер лежал мёртвым второй день, Максим умер в соседнем доме, Фёдор прощался с отцом. Помощников приходилось готовить во время самой операции.

— Митька, свечу держишь над моим плечом. В рану не лезешь, даже если кровь брызнет. Степан убирает кровь полотном и подаёт только тот инструмент, который назову.

— Я уже помогал с Гаврилой, — напомнил Степан.

Первый костный обломок вышел щипцами легко. Второй держался за надкостницу, его пришлось отделить ножом. После этого кровь пошла сильнее. Я пережал сосуд, перевязал