Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

— Кого нашли?

— Птахина. Говорят, он с калмыками связался.

История Поздеева добралась раньше нас. Птахин уже стал единственным виновником, ещё до того как его тело привезли к воротам.

Караульный посмотрел на телеги с мёртвыми, перекрестился и побежал докладывать. Отряд двинулся внутрь. Жители расступались, разговоры стихали, женщины искали знакомые лица среди раненых.

Я сел на телеге. Голова закружилась, но оставаться лёжа больше не мог. Где-то впереди находился Ефремов. Мне требовалось попасть к нему до Поздеева или хотя бы до общего совета старшин.

На площади Максим поднял руку, останавливая колонну. Он хотел что-то приказать и вдруг выронил поводья. Сначала его тело медленно наклонилось вправо. Затем сапог вышел из стремени, и Максим рухнул на настил. Фёдор оказался рядом раньше меня.

— Отец!

Я спрыгнул с телеги. Земля качнулась, пришлось схватиться за колесо. Коршунов и двое казаков уже переворачивали Максима на спину.

Лицо стало серым, губы побелели. Дыхание оставалось частым и поверхностным. Правую ладонь он прижимал к боку.

— В дом его, — приказал я. — Быстро и ровно. Фёдор, открой дверь. Коршунов, пошли за водой и инструментами.

Дом Максима стоял неподалёку. Его внесли в горницу и уложили на стол, за которым мы недавно ели и спорили. Я разрезал чекмень, рубаху и увидел под рёбрами тугую повязку.

Ткань пропиталась кровью. Входное отверстие находилось справа, ниже последнего ребра. Выхода на спине не было.

— Когда ранили?

— В начале, — выговорил Максим. — Возле воды.

— Ты весь день ехал с пулей в животе?

— Людей вести было надо.

Я снял повязку. Кровь выходила медленно, почти перестала. Живот оказался напряжённым и болезненным, справа уже проступала широкая синюшность. Пульс на запястье едва ощущался.

Пуля прошла внутрь. Она могла повредить печень, почку, кишечник или крупный сосуд. Судя по тому, что Максим оставался в седле до города, кровотечение шло медленно. Теперь запаса не осталось.

— Вино, чистое полотно, свечи! — крикнул я. — Ножи в кипяток. Найдите помощника!

Фёдор замер возле стола.

— Вытащишь?

— Сначала найду источник крови.

Слова прозвучали увереннее, чем мои мысли. В современной операционной Максима уже везли бы под лампы, одновременно переливая кровь и готовя наркоз. Здесь у меня были нож, игла, нитки и таз горячей воды.

Я вымыл руки вином. Пальцы продолжали дрожать, повреждённая кисть распухла, зрение временами двоилось. Для операции на печени требовалась точность, которой сейчас не существовало.

Отказаться я тоже не мог.

На стол положили инструменты. Я взял нож и наметил разрез вдоль правого подреберья. Если пуля разорвала печень, оставался шанс прижать сосуд, наложить грубый шов и тампонировать рану. Шанс был ничтожным, но другого не осталось.

Максим поймал меня за запястье.

Сил в его руке почти не было. И всё же пальцы сомкнулись крепко.

— Хватит, Борис.

— Отпусти. Кровь внутри, я должен добраться!

— Ты сам едва стоишь.

— Я стою. Разговаривать будем после.

Максим покачал головой. На губах появилось слабое подобие прежней усмешки.

— Прожил достаточно. Сыновей вырастил, внука видел, за Войско ходил. Хорошая мера.

— У тебя внутри кровь. Её можно остановить.

— Тогда рука чего трясётся?

Я сжал рукоять сильнее, но дрожь только усилилась.

— Найду другого лекаря.

— Пока найдёшь, порог перейду. Время моё пришло.

— Не тебе это решать.

— И не тебе. Лекарь не бог, Борис. Через предначертанный порог жизни не перешагнёшь, сколько человека ни режь.

Он говорил с паузами, после каждого предложения набирал воздух. Фёдор стоял у изголовья, смотрел на отец и молчал. Коршунов отвернулся к окну.

— Я уже вытаскивал людей, которых считали мёртвыми, — сказал я. — Потерпи несколько минут.

— Потому и остановиться не умеешь.

Пальцы Максима ослабли, но запястье он не отпустил.

— Поздеева видел?

— Видел. Он был у костра.

— Тогда атаману расскажешь. Спокойно расскажешь. Без ночных похищений и скачки всемером.

— Расскажу ему всё, что видел.

— Федьку не бросай. Он горячий, сперва бьёт, потом думает.

— Я слышу, отец, — сказал Фёдор. Голос у него сорвался. — Сам можешь сказать.

Максим повернул к нему голову.

— Сейчас и говорю. Мать береги. За Натальей с малым присмотри. Дом на тебе.

Фёдор накрыл ладонью отцовскую руку.

— Всё сделаю. Только ты дыши.

Максим закрыл глаза. Его грудь поднялась ещё раз, остановилась, потом последовал короткий хриплый вдох.

Пальцы соскользнули с моего запястья. Я положил нож на стол и коснулся шеи. Пульса не было. Зрачки оставались широкими, на боль не отвечали. Несколько секунд я продолжал искать сердцебиение. Потом прижал ладонь к груди, хотя уже понимал результат. Сердце остановилось после долгой кровопотери. Без крови для переливания, кислорода и возможности немедленно закрыть повреждение вернуть его было невозможно.

— Борис, — тихо произнёс Коршунов.

Я убрал руку.

— Он умер.

Фёдор стоял неподвижно. Затем снял шапку, перекрестился и наклонился к отцу. Коршунов вышел во двор, чтобы сообщить семье.

Я накрыл Максима чистым полотном. Ножи продолжали кипеть в котелке, свечи горели, на полу стояли тазы с водой. Всё было подготовлено к операции, которая не началась. В доме стало тесно от людей. Прибежали родственники, кто-то заплакал в сенях, казаки начали снимать оружие и креститься. Мне задавали вопросы, но я не слышал их смысла.

Я вымыл руки. На коже оставалась кровь Максима, хотя я почти не касался раны. Вода в тазу быстро порозовела. Потом вышел во двор и сел на скамью возле стены. Черкасск продолжал жить. По настилу проехала телега, на соседнем дворе лаяла собака, с реки тянуло тиной. Люди возле ворот говорили вполголоса. Несколько казаков прошли к дому и сняли шапки.

Я смотрел на свои руки. За сутки они не сделали ничего полезного. Я не удержал Птахина, не остановил Поздеева, не помог раненым у пристани и не спас Максима. Даже вскрыть живот умирающему не хватило бы сил.

Дверь скрипнула. Фёдор вышел во двор и сел рядом. Он больше не держал повреждённую руку на перевязи. Плечо сразу начало кровить, но сейчас ему было всё равно. Некоторое время мы молчали.

— Ты должен вернуться в дом, — сказал я. — Мать и родня ждут.

— Они прощаются. Мне уже сказал всё, что хотел.

— Я мог заметить рану раньше. На пристани он прижимал бок, потом медленно шёл. Утром держался за пояс.

— Он приказал походному лекарю молчать. Тот перевязал его после