Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Я отступил, пропустил лезвие рядом с ногой и полоснул его по руке. Порез вышел неглубоким. Противник развернул саблю и ударил гардой в лицо. Губы лопнули, и я чуть не рухнул, видя поднимающееся оружие. Выстрелить в меня его товарищи не могли, зато сабля решала проблему без всякого риска.

Фёдор врезался в него сбоку. Они покатились по траве. Раненая рука подвела Фёдора, казак оказался сверху и потянулся к ножу. Я ударил его саблей в шею. Клинок вошёл возле ключицы и застрял в кости. Пришлось наступить сапогом на грудь и выдернуть оружие. Кровь ударила на руки. Казак захрипел, попытался закрыть рану и быстро затих.

— Поднимайся! — крикнул я Фёдору.

У коней шла рубка. Коршунов с последним бойцом теснили троих, но сзади уже выбегали люди из леса. Пули свистели над поляной, стрелять в общей свалке было трудно.

Фёдор поднял саблю погибшего. Вместе мы ударили во фланг. Первый противник увидел нас и повернулся. Фёдор связал его клинок, я полоснул по животу. Ткань разошлась, следом раскрылась широкая рана. Казак рухнул, прижимая ладони к выпавшим петлям кишок. Меня едва не вырвало. Организм сохранил для этого силы, хотя ноги уже отказывались держать.

— На коней! — приказал Коршунов.

До ближайшего оставалось несколько шагов. Последний противник у привязи выстрелил почти в упор. Казак рядом с Коршуновым дёрнулся. Половину его шеи разорвало дробью или несколькими рублеными кусками свинца. Он упал, заливая траву.

Коршунов зарубил стрелка и схватил два повода. Фёдор добрался до третьего коня. Я сделал шаг к ним. Сзади налетел человек и ударил плечом. Мы упали рядом с мёртвым. Противник попытался придавить мне руку коленом. Я ткнул пальцами в глаза, получил кулаком в висок и на секунду потерял поле зрения.

Сабля лежала рядом. Казак увидел её раньше, потянулся и открыл бок. Я выхватил нож с его пояса и всадил под рёбра. Клинок вошёл мягко. Противник выгнулся, ударил меня локтем и обмяк, но тут же я почувствовал, как нечто тяжёлое сзади падает на голову. Боль даже не успела прийти, как тьма перед глазами завладела всем пространством вокруг.

Сознание возвращалось кусками. Меня перебросили животом через седло. Голова свисала с одной стороны, связанные ноги — с другой. Руки стянули за спиной, верёвка врезалась в запястья.

Каждый шаг коня бил ребром седла под живот. Меня тошнило, но пустой желудок выдавал только горечь. Я открыл глаза. Подо мной двигалась пыльная земля, сапог всадника временами касался плеча. Попытка поднять голову закончилась вспышкой боли.

— Очнулся, — сказал кто-то.

— Пускай. До пристани недалеко.

Я снова закрыл глаза и начал считать. Имя, место, год. Борис Петрович Сверидов. Дон. Тысяча семьсот шестидесятый.

Пальцы двигались. Ступни тоже. С правой стороны лица текла кровь, губа распухла. Резкая боль под затылком усиливалась при каждом толчке, однако сознание сохранялось. О Фёдоре и Коршунове я ничего не знал. На поляне они оставались живы. Люди Поздеева могли взять их в плен или добить после моего падения.

Я прислушивался к голосам. Вокруг ехало не меньше восьми человек, двое обменивались словами, называя друг друга знакомыми именами. Через некоторое время лес закончился. Солнце ударило по глазам, затем снова ушло за склон. Отряд двигался между холмами, выбирая низины.

Я повернул кисти. Узел был затянут профессионально, свободного хода почти не осталось. Верёвка на ногах проходила через лодыжки и колени. В таком виде побег существовал только в плохом приключенческом романе.

— Где Птахин? — спросил я.

Всадник ударил ладонью по затылку. Боль прошила тело до пяток.

— Молчи, пока разрешения не дали.

— Значит, уже убили.

Конь начал спускаться, и тут же показались узкие тропы, ведущие к воде. Меня сняли уже внизу, взявшись по рукам и ногам. Пристань пряталась в ложбине между холмами. Узкий рукав Дона подходил почти к склону. Его закрывали камышовые острова, отчего со стороны степи его нельзя было увидеть до последнего мгновения.

У берега стояли две длинные лодки и небольшой парусный струг. На песке лежали бочки, мешки, ящики с оружием. Выше разбили лагерь: пять костров, привязь для коней, несколько навесов.

Казаков здесь было не меньше трёх десятков. Часть лиц я мог видеть в Черкасске, но знакомых среди них не нашёл.

Меня бросили возле центрального костра. Плечо ударилось о землю, из раны возле ключицы снова пошла кровь.

Люди подходили посмотреть на пленника. Один узнал во мне лекаря Коршуновых, другой вспомнил операцию премьер-майора. Дружеского любопытства в голосах не было. Они рассматривали причину, из-за которой их замысел потребовал новых трупов.

— Где Коршунов и Фёдор? — спросил я.

— Скоро узнаешь, — ответил казак с рассечённым подбородком. — Если останется кому узнавать.

Он перевернул меня на колени и проверил узлы. Я осмотрел лагерь. У воды грузили мешки в струг, возле дальнего костра сидели вооружённые люди, на склоне стояли часовые.

Это был подготовленный путь отхода. Через рукав они могли выйти к большой воде, разделиться и уйти по станицам. Лагерь существовал заранее: сухие дрова, запас пищи, сменные лошади.

Птахин привёл нас к месту сбора. Его след использовали, чтобы выманить людей, знавших об отравлении, затем убрать их подальше от Черкасска. В стороне поднялся мужчина в дорогом тёмно-зелёном чекмене. Ему было около сорока, широкие плечи ещё не тронул возраст. Круглое лицо обрамляли коротко подстриженные усы, на пальце блестел тяжёлый перстень.

Казаки расступились. Мужчина подошёл без спешки и остановился напротив. Я знал имя, хотя видел его впервые.

— Михаил Поздеев, — сказал я.

Он слегка поднял брови и оглянулся на своих людей. Моё знание имени его удивило.

— Андрей Птахин всё-таки успел назвать. Я надеялся, что после вашего разговора он оставит хоть одну тайну при себе.

— Где он?

— Получил расчёт. Птахин оказался слабым человеком. Слабые люди сперва продаются, затем начинают бояться и продаются снова.

— Ты приказал отравить Озерова и Мейера.

— Озеров должен был умереть в степи. Калмыки плохо выполнили уговор, а ты появился возле обоза и сделал остальное ещё хуже.

Поздеев присел передо мной. Голос он не повышал, однако разговоры вокруг прекратились.

— Откуда ты взялся, Борис Петрович? Пражский лекарь, который говорит по-русски, знает латынь, режет людей без страха и командует обороной лучше половины сотников. Ефремов приютил тебя, Коршунов подарил коня, Озеров уже собирался писать о тебе в Петербург. За несколько недель