Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

— Вы считаете, что можете так отвечать государственному чиновнику? — Карташев оторвал взгляд от бумаги.

В одно мгновение мне захотелось послать этого аудитора так далеко, что от ходьбы его ноги сточились до костей. В прошлой жизни я видел столь много самовлюблённых идиотов, которые по стечению обстоятельств сели в чиновничье или офицерское кресло и стали смотреть на всех остальных как на бесправных плебеев. Уж не знаю, каков этот аудитор внутри, но нелюбовь к чиновничеству у меня едва ли не привилась.

— Считайте, что я привык отвечать прямо.

Он отложил протокол и несколько раз прошёлся по комнате.

— Признаться честно, я ожидал увидеть последствия неудачного лечения. Судя по донесениям, человек мог умереть. Но вместо этого я нахожу последствия отравления и внутреннее столкновение между казачьими головами.

— Если продолжите перечислять, то и я сам стану себя подозревать.

Писарь поднял голову. Карташев промолчал, потом вернулся за стол. Он потребовал назвать полное имя, место рождения, лечебницу и наставников. Сказать, что я устал повторять одну и ту же легенду, — не сказать ничего, но приходилось держать себя в рамках, чтобы показания между собой не пересекались.

— Ни свидетельства об учёбе, ни письма, ни дорожного вида, ни метрической записи, — подвёл итог обер-аудитор. — Даже рекомендательного письма от человека, который звал вас в Воронеж, не сохранилось.

— Будь вы рабовладельцем, то наверняка бы знали, что под татарским кнутом бумаги не дадут совершенно ничего.

— Но вам оставили жизнь, образование и прекрасный русский язык. Русское имя у уроженца Праги, русская речь, пусть и с весьма занимательным выговором, не самая худшая латынь и крайне отвратительный немецкий. Добавить ко всему этому неожиданно умение воевать и воинами же командовать.

— Мы не всегда можем контролировать стечение обстоятельств, в которое попадаем. А что до войны... Прага не настолько спокойное место, чтобы не обеспокоиться нужными навыками не только в лечении, но и уничтожении себе подобных.

Карташев кивнул писарю.

— Каждое расхождение отмечайте на полях. Отдельно выпишите всё, что можно проверить через Воронеж и людей, бывавших в Праге.

— Вы уже решили, что я лгу?

— Я решил, что человек без документов обязан отвечать больше человека с документами. Ваша история возможна, война рождает и не такие легенды. Но возможность ещё не делает рассказ правдой.

— И зачем вам в Петербург?

— Столица — город возможностей. Черкасск мал для моих возможностей и навыков. А в столице я способен реализовать себя как можно лучше.

— Но в столице есть Медицинская канцелярия, полиция и суд. Без документов вы станете для них очень интересной целью...

— Поэтому я и собирался получить рекомендации Озерова и Мейера.

— Оба человека, способные рекомендовать вас, умерли. Свидетель против старшины умер. Убийца Птахина убит вами, тело исчезло. Удобная цепь.

— Для меня она оказалась крайне неудобной.

— Это предстоит установить. Пока остаётесь в Черкасске и исполняете распоряжения доктора Шульца. Показания продолжим после проверки больных.

Он велел писарю сложить бумаги и вышел в большую горницу. Я последовал за ним. Шульц уже снял сюртук, закатал рукава и успел поссориться с Устиньей из-за котла. Полковой лекарь считал кипячение чистого полотна излишней тратой дров. Устинья отвечала, что после сырого полотна один человек едва не умер и второй ошибки она не допустит.

— Доктор Шульц, — обратился Карташев, — ваши выводы?

— Здесь много правил и громадный расход всего, что только есть. На один дом расходуют воды и топлива больше, чем полковой лазарет на роту.

— Значит, способы бесполезны?

Шульц поджал губы.

— Я этого не сказал. После пристанского боя сюда принесли двадцать три человека. Некоторые находились в тяжёлом состоянии. С тех пор ни один не умер. Два сильных нагноения, один повторный разрыв сосуда, горячка после повреждения кисти. При подобном числе огнестрельных ран я ожидал худшего. В разы.

— Удобные записи можно составить после события, — заметил Карташев.

— Дощечки висели возле больных. Их видели все. Мы можем провести опрос, но что это принесёт?

Шульц провёл нас вдоль лежанок и ставил под сомнение почти каждое решение. Зачем я оставил рану Синицына открытой? Почему запретил опий человеку с редким дыханием? Отчего заставлял раненых в грудь кашлять? Для чего требовал мыть руки перед переходом к следующему больному?

Я отвечал коротко. Гною требовался выход. Опий подавлял дыхание. Кашель освобождал лёгкие от крови и мокроты. Руки переносили грязь от одной раны к другой. Шульц спорил, проверял повязки и заглядывал в записи.

Возле Саввы Медведева он задержался надолго.

Савва лежал полусидя. Цвет кожи стал лучше, жар немного снизился. Герметичная повязка держалась, из гусиной трубки за последние часы вышло несколько капель мутной крови. Раненый дышал часто, однако разговаривал полными фразами и сразу потребовал, чтобы приезжий доктор не давил возле сломанного ребра.

Шульц осмотрел вход и выход пули, провёл пальцами по грудной клетке, посчитал пульс.

— Свинец находился между ребром и лёгким?

— Часть пули застряла возле повреждённой кости. Осколок извлечён, сосуд перевязан. Воздух и кровь выходят через трубку.

— Каким образом вы определили, что лёгкое сохраняет работу? Через рану смотрели?

— По дыханию, цвету кожи, движению обеих сторон груди и звуку.

— Какому звуку?

Я приложил ладонь к груди Саввы и попросил сделать несколько вдохов. Через ткань и шум комнаты различить что-то мог лишь человек, который заранее знал, что ищет.

— Ухом к груди я слышу дыхание, однако положение неудобное, повязка мешает. Требуется короткая деревянная трубка. Я бы назвал её стетоскоп. Однако у меня её нет, — я поймал на себе взгляд Шульца. — Да, такой аппарат я видел у одного учёного из Берна, сейчас это повторить важно.

Само собой, врал я страшно. Первые предки стетоскопов начнут появляться уже после эпопеи Наполеона. Француз Лаэннек придумал самую простую бумажную трубку в момент посещения пациентки с излишней массой тела. Через ладонь прослушать её не было никаких возможностей. Это сработало и дало возможность услышать сердцебиение. Правда, бумага была крайне недолговечным материалом, так что француз перешёл к дереву. И лет двадцать модель так и существовала до того момента, пока уже житель Альбиона не усовершенствовал конструкцию.

Савелия нашли в мастерской возле рынка. Он уже делал Даниле костыли и после короткого объяснения заявил, что лекарям скоро потребуется деревянный человек целиком. Я нарисовал трубку длиной в две ладони с расширением на одном конце и сквозным каналом.

Я потребовал плотную древесину