Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Со стороны площади подоспел Карташев. Рядом ехал Ефремов, за ним двигались казаки атаманского караула. Войсковой атаман спрыгнул с коня и прошёл вдоль толпы. Крики начали стихать.

— Кто повёл людей на солдат? — спросил он.

Ответа не последовало. Каждый пришёл сам, зато слух направил всех в одно место.

— Вода у них есть! — выкрикнула женщина. — Наши колодцы отравили, их колодец цел!

— Потому что возле него всю ночь стоял часовой, — сказал я. — Частные колодцы с крышками тоже остались чистыми. Тот, кто портил воду, выбирал места, куда мог подойти без помех.

— Откуда знаем, что это не сами солдаты сделали?

— Ниоткуда. Сейчас доказательств нет. Если начнёте бой до проверки, доказательства уже никому не понадобятся.

Люди заговорили разом. Одни требовали пропустить их к воде, другие обвиняли Карташева и покойного Озерова. В ответ солдаты крепче сжали ружья.

Я поднял с земли брошенное ведро.

— Этого колодца на весь город всё равно не хватит. Через два часа вы с запасом вычерпаете воду, а утром у вас останется яма с грязью. Нужен подвоз с Дона выше по течению, за последними куренями. Набирать под охраной, в закрытые бочки. Дома воду кипятить в обязательном порядке.

— А сейчас детям что давать? — спросила женщина.

Карташев повернулся к офицеру.

— Выделить из запаса воду для госпиталя и семей, где уже есть больные. Выдавать по спискам войсковой канцелярии. К колодцу поставить смешанный караул.

Солдаты опустили ружья лишь после второго приказа. Ефремов велел казакам развернуть толпу. Вёдра начали передавать к воротам рядами. Угроза боя отступила, однако люди расходились с теми же подозрениями.

Мы вернулись в канцелярию. На стол положили карту Черкасска, списки колодцев и первые записи Шульца. Больных насчитали уже тридцать семь.

— Закрыть пять колодцев, поставить караулы, — распорядился Карташев. — Воду из чистых дворов брать с разрешения хозяев.

— Этого мало, — сказал я. — Нужно объявлять карантин.

Ефремов тяжело посмотрел на меня.

— Из-за поноса запереть столицу войска?

— Из-за причины, которой мы не знаем. Если в воду бросили яд, новые случаи прекратятся после смены источника. Если нечистоты, болезнь может переходить через руки, посуду и отхожие места. Люди уже ходят по соседям, ухаживают за больными, выливают всё на улицы.

— Закрою город, и завтра на рынках не будет хлеба.

— Оставите открытым — через несколько дней некому будет его покупать. Сейчас болеют взрослые. Дети теряют воду быстрее и начнут умирать первыми.

Карташев постучал пальцем по списку колодцев.

— Если заражение устроено ради беспорядка, карантин усилит слухи. Скажут, что царский чиновник запер казаков и оставил солдатам чистую воду.

— Для этого смешанные отряды должны делать всё вместе, — ответил я. — Казаки и солдаты набирают воду, сопровождают бочки и охраняют колодцы. На каждой улице выдачей заведуют местный десятник и ваш человек. Тогда обвинить одну сторону станет труднее.

Ефремов провёл ладонью по бороде.

— Что именно ты называешь карантином?

— Закрыть въезд и выезд до выяснения причины. Больных блокировать от живых. На каждом дворе с заболевшими поставить метку. Запретить общие трапезы, кабаки и рынок на несколько дней. Испражнения засыпать золой и землёй в ямах подальше от воды. Всех заставить мыть руки. Пить только привозную или кипячёную воду.

— Народ не примет.

— Народ полчаса назад шёл на штыки. После похорон лучше не станет.

Шульц поддержал меня. Он предложил разделить госпиталь: раненых оставить в доме, больных животом разместить в шатрах и двух соседних куренях. Людей с кровью в испражнениях держать отдельно. Карташев потребовал письменное распоряжение и назначил солдат для контроля у пристани.

Ефремов сопротивлялся дольше всех. Он понимал цену закрытого рынка, остановленных лодок и вооружённых караулов. Затем с улицы принесли мальчика лет шести. Ребёнок уже не мог пить, глаза запали, кожа стала сухой. Мать держала его на руках и просила сделать хоть что-нибудь.

Атаман посмотрел на неё и приказал бить в колокол.

Карантин объявили до заката. Четыре повозки отправили за городскими пределами к протоке выше по течению. На каждую посадили двух казаков и двух солдат. Бочки вымыли горячей водой, крышки стянули верёвками и опечатали на месте набора. Первую воду направляли в госпиталь, остальную развозили по улицам.

Людей с рвотой и поносом становилось всё больше. Мы заняли соседний пустой дом. В сенях Степан записывал имя, улицу и источник воды. Шульц осматривал тяжёлых, я распределял питьё. В большой котёл налили чистую воду, добавили соль и мёд. Я пробовал каждую порцию. Раствор должен был оставаться слегка солёным и сладким. Пересоленная вода усилила бы жажду, избыток мёда мог ухудшить понос.

— Давать понемногу, — объяснял я помощникам. — По несколько глотков после каждого раза. Вырвало — подождать и снова по глотку. Не вливать кружку сразу.

Женщины просили средство, которое остановит болезнь. Опия я не давал. Он замедлял дыхание и кишечник, а при неизвестном отравлении мог скрыть ухудшение. Угля для всех не хватало, да и время его пользы уже прошло.

Тогда я вспомнил корневища, которыми в деревнях лечили понос задолго до появления аптечных порошков. В наших местах растение называли калганом, узиком и лапчаткой. Отвар получался терпким из-за дубильных веществ. Причину болезни он не устранял, зато мог уменьшить потерю жидкости у людей без крови в испражнениях.

Я описал растение Устинье: невысокие стебли, жёлтые цветки, листья, расходящиеся возле земли, толстый красноватый корень. Она сразу узнала лапчатку.

— За дальними огородами есть, ближе к сырой балке, — сказала она. — Бабы корень от живота копают.

— Нужен весь, какой найдём.

Карташев напомнил, что мне запрещено покидать Черкасск.

— Тогда пошлите людей без меня. Если они принесут похожий корень, а растение окажется другим, отвечать будете вы.

Обер-аудитор помолчал, затем выписал разрешение на выезд под конвоем. Ефремов дал шестерых казаков, Карташев столько же солдат. Устинья поехала с нами, поскольку знала место лучше. Вооружённый отряд для сбора травы выглядел чрезмерно, однако после утренней толпы никто не решился ослаблять охрану.

За последними куренями мы пересекли протоку и поднялись к сырой балке. Казаки держались с одной стороны, солдаты с другой. Разговор не складывался. Каждый помнил штыки возле колодца.

Устинья первой нашла лапчатку. Низкие растения прятались среди травы, на тонких стеблях желтели небольшие цветки. Я выкопал одно ножом и разрезал корневище. Внутри оно быстро покраснело, на языке оставило сильную терпкость.

— Это она.