Для тебя бессмертный - Сим Симович

Отец Томас все еще сидел у стены, прижимая к груди пустую флягу. Он смотрел на Виктора, не отрываясь. Губы шевелились.

— И увидел я коня бледного, и всадник на нем, имя которому смерть… — шептал он. — И ад следовал за ним.

Виктор прошел мимо. Он слышал эти слова раньше. На разных языках, в разные века. Люди любят облекать страх в красивые фразы из старых книг. Им так легче. Назвать ужас по имени — значит, попытаться его приручить.

Но Виктора нельзя было приручить. И имя его было не Смерть. Смерть была его попутчиком, его тенью, его работой. А сам он был просто солдатом, который очень хотел спать.

Он нашел свою лопату. Она лежала в воронке, погнутая, черенок треснул. Виктор выпрямил лезвие ударом ноги, обмотал трещину куском тряпки. Инструмент еще послужит. Завтра снова копать.

Ночь вступила в свои права окончательно. Звезды над Акрой сияли ярко, равнодушно взирая на дымящиеся руины внизу. Для них это была лишь вспышка, мгновение в вечности.

Виктор поднял голову. Посмотрел на Полярную звезду. Она была там же, где и всегда. Константа.

Его рука коснулась груди, там, где под кожей были спрятаны руны. Они молчали. Битва кончилась. Зверь насытился чужим страхом и мог снова уснуть.

— Спать, — скомандовал он самому себе.

Он лег прямо на землю, укрывшись прожженным плащом. Жан прижался к его боку, дрожа во сне. Отец Томас продолжал бормотать молитвы в темноте. Акра молчала, довольная проделанной работой.

Завтра будет новый день. И новая смерть.

Тишина наступила не сразу. Она вползала в лагерь медленно, как хищник, выжидающий момент, когда жертва перестанет биться в конвульсиях. Сначала стихли камнеметы. Скрип гигантских осей, стон натягиваемых жил, глухие удары о землю — всё это оборвалось, оставив в ушах фантомный звон. Затем улеглися крики. Истерика паники сменилась монотонным, баюкающим гулом боли. Стоны раненых, молитвы умирающих, всхлипы тех, кто потерял рассудок, слились в единый фон, похожий на шум прибоя.

Ночь вступила в права.

Воздух остывал. Раскаленный за день камень, песок, железо доспехов начали отдавать тепло. Над траншеями поплыл туман — не сырой и холодный, как в Англии, а душный, липкий, пахнущий испарениями тысяч тел. Смесь пота, мочи, гниющей крови и остывающей гари. Этот запах проникал везде. Он впитывался в одежду, в волосы, в поры кожи. Казалось, если лизнуть руку, на языке останется привкус пепла.

Виктор не спал. Сон был роскошью, недоступной после такой встряски. Адреналин схлынул, оставив в мышцах свинцовую тяжесть, но разум оставался ясным, холодным, как лезвие ножа, выставленного на мороз.

Тело требовало движения. Лежать неподвижно среди храпа и стонов было невыносимо. Статика хороша перед боем, но после боя зверю нужно обойти территорию. Убедиться, что клетка цела.

Подъем. Бесшумный, плавный. Сапоги — те самые, трофейные — мягко ступают по взрытой земле.

Жан спал, свернувшись в позе эмбриона, прижав колени к подбородку. Лицо грязное, в разводах слез и копоти, рот приоткрыт. Тонкая струйка слюны стекала на грязный воротник. Жив. Дышит. Грудная клетка вздымается ровно. Пусть спит. Завтра ему понадобится каждый гран сил.

Виктор перешагнул через спящего соседа — бородатого наемника, обнимающего во сне пустой бочонок из-под вина. Вышел из круга света угасающего костра.

Тьма за пределами лагерного освещения была плотной. Глаза переключились на ночное зрение. Зрачки расширились, радужка посветлела, улавливая крохи света от звезд и далеких факелов на стенах Акры. Мир стал черно-белым, графичным. Контуры шатров, силуэты осадных машин, груды мусора — всё приобрело резкость гравюры.

Путь лежал к морю. Туда, где воздух был хоть немного чище.

Проход через лагерь напоминал прогулку по кладбищу, где покойники еще не улеглись. Везде тела. Кто-то спал, кто-то умирал, кто-то просто сидел, глядя в пустоту.

У палатки лекарей суетились тени. Выносили тех, кто не пережил операцию или просто перестал дышать. Санитары работали молча, деловито. Хватали тело за руки и ноги, раскачивали, бросали на телегу. Глухой звук удара плоти о дерево. Скрип колес. Телега полная. Из-под груды тел свисала рука, черная в лунном свете, пальцы растопырены в последнем жесте отчаяния.

Виктор прошел мимо. Останавливаться нет смысла. Мертвым помощь не нужна. Живым помочь нечем.

Берег встретил шумом волн. Здесь, у кромки воды, война казалась чуть дальше. Море было вечным, равнодушным к копошению людей. Волны накатывали на песок, оставляя полосы белой пены, и отступали, унося с собой грязь.

Виктор сел на большой валун, наполовину ушедший в песок. Снял шлем. Положил его рядом. Металл звякнул о камень.

Ветер шевелил коротко стриженные волосы. Соленый бриз смешивался с смрадом лагеря, но здесь соль побеждала. Можно было дышать полной грудью, не чувствуя спазмов в горле.

Взгляд поднялся вверх.

Небо.

Оно было чужим.

В Англии, на вересковых пустошах Йорка, небо было низким, серым даже ночью, затянутым облаками. Звезды там были редкими гостями — холодные, далекие искры, пробивающиеся сквозь туман. Здесь небо было бездонным колодцем. Бархатно-черным, глубоким до головокружения. И звезд было тысячи. Мириады. Они висели так низко, что казалось — протяни руку и обожжешься.

Они горели ярко, немигающе, с какой-то яростной интенсивностью. Крупные, жирные алмазы, рассыпанные по черному бархату безумным ювелиром.

Созвездия.

Виктор знал карту неба. Моряки учили, пастухи учили, память прошлых жизней хранила навигацию. Но здесь рисунок изменился. Знакомые фигуры исказились, сместились. Полярная звезда висела ниже, словно кланялась этому проклятому месту. Орион завалился на бок, его пояс искривился. Млечный Путь — широкая, светящаяся полоса — разрезал небосвод надвое, как шрам от удара гигантского меча.

Чувство тотального, космического одиночества накрыло тяжелой плитой.

Под этим небом он был не просто чужаком. Он был инородным телом. Ошибкой мироздания. Все эти люди — Жан, Бертран, Ричард, Саладин — они были дома. Или хотя бы в своем времени,