Для тебя бессмертный - Сим Симович

Удар пришелся в трех шагах.

Каменный шар размером с голову быка врезался в землю, подняв фонтан грязи и осколков. Ударная волна ударила Виктора в грудь, как таран. Ноги оторвались от земли. Его отбросило назад, в горящую палатку.

Спина встретилась с ящиками. Хруст дерева. Боль. Жар.

Гамбезон на спине задымился. Виктор лежал на ящиках, оглушенный, в глазах плыли красные круги. В ушах звенело, словно внутри черепа ударили в колокол.

Он попытался вдохнуть. Воздуха не было. Только дым и жар.

Надо встать.

Рука нащупала опору. Горячее дерево. Кожа на ладони зашипела, но боли не было. Только информация: температура критическая. Ткань повреждена.

Виктор рывком поднялся. Стряхнул с себя горящие обломки палатки. Гамбезон тлел, прожженный в нескольких местах, но тело под ним уже начало работу. Клетки делились, затягивая ожоги, восстанавливая лопнувшие от удара капилляры.

Он шагнул сквозь дым.

Жан. Где Жан?

Куча мешков была разбросана. На месте, где лежал парень, дымилась воронка.

— Жан!

Из-под завала мешков показалась рука. Тонкая, грязная рука, судорожно скребущая землю.

Виктор подскочил, отшвырнул тяжелый мешок с зерном, словно подушку. Жан лежал, свернувшись в позе эмбриона, засыпанный землей и зерном. Из ушей текла кровь — контузия. Глаза открыты, зрачки расширены, смотрят в никуда.

— Вставай.

Виктор рывком поставил его на ноги. Жан пошатнулся, ноги подогнулись, он повис на руке гиганта как тряпичная кукла.

— Я… я ничего не слышу… — прошамкал он, глядя на губы Виктора.

Вокруг продолжался ад. Камни падали с неба с методичностью метронома. Каждый удар — новые крики, новые смерти. Акра перемалывала осаждающих.

Взгляд Виктора выхватил фигуру в черном, стоящую посреди хаоса.

Священник. Отец Томас.

Высокий, сутулый, в грязной рясе, поверх которой надета ржавая кольчуга. Он не бежал. Не тушил огонь. Он стоял на коленях над разорванным пополам солдатом и молился. Одной рукой он сжимал крест, другой — пытался запихнуть выпавшие внутренности обратно в живот умирающего. Бессмысленное, безумное действие милосердия.

Огонь подбирался к ним. Зеленая жижа текла по земле ручьем, огибая препятствия, стремясь к живой плоти.

Священник не замечал огня. Он смотрел в глаза умирающего и шептал латынь, перекрикивая грохот.

— Ego te absolvo…

Виктор понял: сейчас они сгорят. Оба.

Он бросил Жана в укрытие за уцелевшей стеной.

— Сиди здесь.

Два прыжка. Тяжелые сапоги топтали горящую землю, не чувствуя жара. Виктор подлетел к священнику.

— Уходи!

Томас поднял голову. Лицо красное, глаза водянистые, безумные, но в них нет страха. Только фанатичная покорность.

— Душу… надо спасти душу… — прошептал он, не отпуская руку умирающего.

Солдат уже не дышал.

— Душа ушла. Тело осталось.

Виктор схбил священника за шиворот рясы, вздернул на ноги. Томас был тяжелым, но для Виктора он весил не больше мешка с соломой.

— Пусти! Это грех! Оставлять…

— Грех — это сдохнуть глупо, — прорычал Виктор ему в лицо.

Зеленая волна огня накрыла тело солдата. Труп вспыхнул. Запах горелого мяса стал невыносимым.

Виктор потащил священника прочь, за каменный выступ. Они упали в грязь за секунду до того, как на место, где они стояли, рухнул еще один горшок с греческим огнем. Взрыв. Пламя лизнуло подошвы сапог Виктора, опалив кожу, но не причинив вреда.

Отец Томас сидел у стены, тяжело дыша. Руки тряслись. Он шарил по груди, искал флягу. Нашел. Сделал жадный глоток вина, которое всегда носил с собой «для причастия».

— Ты… — он посмотрел на Виктора. Взгляд священника сфокусировался. — Ты прошел по огню. Я видел. Огонь не тронул тебя.

Виктор отряхнул тлеющий рукав. Кожа под ним была красной, но уже бледнела на глазах.

— Огонь трогает всех, падре. Просто у некоторых шкура толще.

Томас покачал головой. Его взгляд скользнул по лицу Виктора, по его глазам, в которых все еще отражались зеленые всполохи.

— Нет. Не шкура. Глаза. У тебя глаза зверя, сын мой. Tapetum lucidum… Светятся в темноте. Ты не боишься. Почему ты не боишься? Здесь сам Господь отвернулся от нас, а ты спокоен.

— Страх мешает работать.

Виктор отвернулся. Ему не нравился этот разговор. Священник видел слишком много. Алкоголики и безумцы часто видят суть вещей, скрытую от нормальных людей.

Бомбардировка начала стихать. Видимо, у сарацин кончились камни, или расчеты устали, или они решили, что на сегодня ужаса достаточно. Редкие выстрелы еще звучали, но слитный гул прекратился.

На смену грохоту пришли стоны. Лагерь выл. Сотни раненых, обожженных, искалеченных.

Бертран появился из дыма. Лицо черное от копоти, брови опалены, одна рука висит плетью — вывих или перелом.

— Живы? — он сплюнул черную слюну. — Хвала всем святым ублюдкам. Перекличка! Кого нет — искать. Кого нашли по частям — в общую яму.

Виктор подошел к Жану. Тот все еще сидел, зажав уши руками. Контузия.

— Вставай, Крыса. Все кончилось.

Жан не слышал, но почувствовал вибрацию шагов. Поднял голову. По щекам размазаны слезы и грязь.

— Я слышу звон… только звон…

— Пройдет.

Виктор поднял его, поставил на ноги. Осмотрел. Цел. Синяки, ссадины, лопнувшие перепонки — мелочи. Жить будет.

Он оглядел место побоища. Палатка интенданта догорала. От лошадей остались обугленные остовы. Земля была перепахана, словно гигантским плугом. Запах… этот запах останется в ноздрях навсегда. Смесь серы, нефти и жареной человечины.