Для тебя бессмертный - Сим Симович

Виктор встал. Он казался еще выше в новой обуви.

— Он умер вчера, когда выпил ту воду. Сейчас просто тело догоняет душу. А сапоги хорошие. Грех добру пропадать.

Он снова взял лопату.

— Копай, Жан. Норма сама себя не сделает.

В этот момент небо раскололось.

Свист. Не тонкий комариный писк стрелы, а низкий, вибрирующий вой чего-то тяжелого, рассекающего воздух. Звук нарастал с каждой секундой, превращаясь в рев падающего метеорита.

— Ложись! — заорал Бертран, падая на дно траншеи и накрывая голову руками.

Солдаты посыпались в грязь, как горох. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Жан вжался в стену, пытаясь слиться с глиной, стать плоским.

Виктор не упал. Он лишь пригнулся, втянув голову в плечи, выставляя спину под удар взрывной волны. Глаза смотрели вверх.

Удар.

Земля подпрыгнула. Это было не метафора. Грунт действительно подбросило вверх на фут, а потом швырнуло обратно. Грохот ударил по ушам, вышибая воздух из легких. Камень, пущенный из гигантского требушета со стены Акры, упал в десяти ярдах от траншеи.

Фонтан земли, камней и осколков взметнулся в небо. Пыль мгновенно закрыла солнце. Стало темно, как в сумерках. Мелкие камни забарабанили по шлемам и спинам, как град. Один осколок, размером с кулак, ударил в щит, которым была укреплена стенка траншеи рядом с головой Виктора. Дерево треснуло, щепки брызнули в лицо. Он даже не моргнул.

Крик. Кто-то орал дурным голосом. Не от боли — от страха.

Пыль начала оседать, забиваясь в нос и рот. Вкус мела и крови.

— Живы⁈ — голос Бертрана прорвался сквозь звон в ушах. — Перекличка, мать вашу!

Солдаты начали подниматься, отряхиваясь, кашляя. Грязные, перепуганные кроты, которых попытались раздавить в их норе.

— Живы… вроде… — отозвался кто-то.

Виктор выпрямился. Стряхнул землю с плеч. Посмотрел на свои новые сапоги. На левом носке появилась царапина от камня. Жаль. Придется затереть жиром.

Взгляд упал на то место, где лежал парень из Сассекса. Его засыпало землей от взрыва. Торчала только одна голая, синяя пятка. Он больше не стонал. Ударная волна или просто страх остановили сердце, которое и так еле билось.

— Откопать! — скомандовал Бертран, подходя ближе. Он посмотрел на торчащую ногу, потом на новые сапоги Виктора. В глазах сержанта мелькнуло понимание. Он не осудил. Он кивнул. Одобрительно. Солдат должен быть обут. Мертвецу сапоги не нужны. Прагматика войны.

— Оттащите его к санитарной телеге, когда стемнеет. А пока — за работу! Сарацины пристреливаются. Следующий камень может лечь прямо в окоп. Шевелитесь, если хотите жить!

Лопаты снова вонзились в землю. Ритм возобновился. Удар. Скрежет. Рывок. Только теперь движения стали быстрее, резче. Страх — лучший надсмотрщик.

Виктор копал. Новые сапоги уверенно держали сцепление с дном траншеи. Ногам было тепло и сухо. Это придавало сил. Зверь был доволен. Маленькая победа над дискомфортом. Маленький шаг к выживанию.

Жан копал рядом, стараясь не смотреть на холмик земли, под которым лежал их товарищ. Он косился на сапоги Виктора с суеверным страхом. Ему казалось, что он видит на коже следы пальцев умирающего.

— Ты не человек, Виктор, — прошептал он едва слышно, чтобы не услышал сержант. — Ты голем. Тебе все равно.

— Копай, — глухо отозвался Виктор, выбрасывая очередной ком глины. — И дыши через нос. Меньше пыли наглотаешься.

Сверху, со стен Акры, снова донесся звук натягиваемых канатов требушета. Скрип, похожий на стон виселицы. Очередной подарок небес готовился к полету.

Виктор на секунду замер, прислушиваясь. Оценил расстояние, звук, ветер.

— Недолёт, — сказал он тихо.

И продолжил копать.

Камень действительно упал, не долетев до траншеи сотню шагов. Глухой удар сотряс землю, но работа не остановилась ни на секунду. Люди привыкали. Акра учила быстро. Либо ты привыкаешь к смерти, либо становишься ее частью.

Солнце поднималось к зениту. Жара становилась невыносимой. Стены траншеи парили. Мухи, потревоженные взрывом, снова слетались на запах пота и нечистот. Одна жирная, зеленая муха села на руку Виктора, прямо на татуировку. Он посмотрел на нее. Не стал сгонять. Мышца дернулась — муха улетела.

— Пить… — прохрипел Жан.

Виктор достал флягу, снятую с пояса мертвого парня, пока стаскивал сапоги. Встряхнул. Там плескалась вода. Теплая, но вода. Протянул Жану.

— Пей.

Жан замер. Уставился на флягу.

— Это же его…

— Ему все равно. Пей или сдохнешь.

Крыса схватил флягу дрожащими руками, припал к горлышку. Пил жадно, проливая на грудь.

Виктор отвернулся и посмотрел на стену города. Где-то там, за камнем и стрелами, была жизнь. Были женщины, вино, тень садов. Но сейчас это казалось сном. Реальностью была лопата, грязь и чужие сапоги на ногах.

И это было нормально. Для Бессмертного это было единственно возможной нормой.

Удар. Скрежет. Рывок.

Жажда — это не желание пить. Это зверь, грызущий глотку изнутри. Это песок, забивающий вены вместо крови. Это когда язык распухает во рту, становясь инородным предметом, мешающим дышать, шершавым, как рашпиль. Мысли путаются, мир теряет очертания, сужаясь до одной навязчивой идеи: влага. Любая. Грязная, теплая, пахнущая тиной — неважно.

В лагере воды не осталось. Бочки интендантов пересохли еще к полудню. То, что осталось на дне, напоминало уксус пополам с мочой. Лекари запрещали это пить, пугая «огнем в кишках», но солдаты пили. И умирали. А потом новые пили снова. Круговорот безумия под палящим солнцем Леванта.

Солнце стояло в зените, белое, беспощадное око, выжигающее остатки разума. Тени исчезли. Камни раскалились так, что на