Для тебя бессмертный - Сим Симович

Завтрак — глоток протухшей воды из бурдюка и кусок сухаря, о который можно сломать зубы. Желудок сжался, принимая скудную подачку, но требовать большего было бессмысленно. Голод здесь был постоянным фоном, как жара и мухи.

Путь к траншеям лежал через «Мертвую зону» — полосу выжженной земли между лагерем и стенами города. Здесь воздух был другим. Он вибрировал от напряжения. Стены Акры нависали над головой желтой громадой. На зубцах виднелись крошечные фигурки лучников. Они ждали. Стоило подойти ближе чем на полсотни шагов — и начнется дождь. Смертельный дождь.

Отряд Бертрана — тридцать человек, серых от пыли, похожих на оживших мертвецов, — спустился в апрош. Длинный, извилистый ход сообщения, прорытый в земле. Стены траншеи были выше человеческого роста, укреплены плетеными щитами и гнилыми досками. Под ногами хлюпала жижа. Грунтовые воды здесь смешивались с кровью и нечистотами, превращая дно окопа в болото.

— Взялись! — голос сержанта эхом отразился от глиняных стен. — Норма на сегодня — десять ярдов. Глубина — в рост. Кто будет халтурить — оставлю здесь в качестве наполнителя для бруствера.

Работа началась.

Монотонный ритм. Удар. Скрежет металла о камень. Рывок. Ком тяжелой, липкой земли летит наверх, на бруствер. Удар. Скрежет. Рывок.

Виктор работал молча. Машина. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Широкая спина в грязном гамбезоне (снимать защиту было нельзя — шальная стрела могла прилететь навесом в любой момент) блестела от пота. Мышцы перекатывались под тканью, как стальные тросы. Лопата в его руках казалась игрушкой. Он вгонял лезвие в грунт с силой, способной пробить кирасу, выворачивал огромные глыбы, которые двое обычных солдат тащили бы с трудом.

Рядом сопел Жан. «Крыса» был жилистым, но для такой работы ему не хватало веса. Он наваливался на черенок всем телом, кряхтел, ругался сквозь зубы.

— Ненавижу… — шипел он, отбрасывая глину. — Ненавижу эту землю. Ненавижу этот песок. Ненавижу лопаты. Лучше бы мне кишки выпустили в честном бою.

Виктор не слушал. Его сознание сузилось до пятна контакта лопаты с землей. Транс. Медитация действием. Нет прошлого, нет будущего. Есть только глина, которую нужно переместить из точки А в точку Б.

Слева от Виктора работал паренек из Сассекса. Совсем молодой, с пушком вместо бороды. Имя стерлось из памяти, да и не нужно оно было. Здесь не было имен, были функции. «Копатель №4». Парень выглядел плохо. Лицо бледное, с зеленым отливом, губы потрескались. Он часто останавливался, опираясь на черенок, и тяжело дышал. Пот лил с него ручьем, но это был не здоровый пот работы, а липкая испарина болезни.

Запах от него шел дурной. Даже сквозь общую вонь траншеи пробивался этот специфический, сладковато-металлический душок. Запах распадающегося нутра. Дизентерия. Кровавый понос. Бич лагеря, убивавший больше людей, чем стрелы Саладина.

— Эй, малец, не спи! — рявкнул кто-то из ветеранов. — Бертран увидит — шкуру спустит.

Парень кивнул, попытался вогнать лопату в землю, но руки дрожали. Инструмент соскользнул, звякнул о камень. Ноги подогнулись. Он осел на дно траншеи, прямо в жижу.

Виктор остановился. Повернул голову. Хруст. Взгляд голубых глаз уперся в упавшего.

Парень схватился за живот. Лицо перекосило судорогой.

— Воды… — прохрипел он. — Мама… воды…

Жан дернулся было к нему, протягивая флягу, но Виктор перехватил его руку. Железная хватка.

— Нет.

— Но он же…

— Вода ему не поможет. Только ускорит. Кишки сгнили.

Голос Виктора звучал ровно, как приговор лекаря, которому безразличен пациент. Он видел такое сотни раз. Стадия, когда человек просит маму, — это финал. Обезвоживание, интоксикация. Час, может два.

Парень вдруг выгнулся дугой. Из-под него, пачкая штаны и жижу вокруг, хлынула темная струя. Смрад стал невыносимым. Соседи отшатнулись, зажимая носы рукавами.

— Черт! — выругался ветеран. — Уберите его! Он же нас всех тут заразит!

Никто не двигался. Брезгливость боролась с жалостью, и брезгливость побеждала. Трогать дизентерийного — все равно что целоваться с чумной крысой.

Виктор воткнул лопату в стену траншеи. Шагнул к умирающему. Нагнулся. Парень смотрел на него мутными глазами, в которых уже гас свет разума.

— Холодно… — прошептал он.

Виктор не ответил. Он смотрел на ноги парня. На сапоги.

Добротные, кожаные сапоги. Почти новые. Видимо, снял с какого-то рыцаря или купил на последние деньги перед отплытием. Подошва толстая, голенища высокие, кожа пропитана воском.

Виктор пошевелил пальцами в своих сапогах. Правый просил каши — подошва отходила, пропуская грязь и воду. Левый был чуть лучше, но стерся до дыр на пятке. Мозоли превратились в кровавые волдыри, которые лопались и гноились. Обувь пехотинца — это его жизнь. Без ног ты труп.

Рука Виктора легла на голенище сапога умирающего.

— Ты чего удумал? — голос Жана дрожал от ужаса. — Он же еще жив!

Виктор поднял взгляд. Голубые льдинки прожгли «Крысу» насквозь.

— Ему они больше не нужны. А мне идти далеко.

Рывок. Виктор стащил правый сапог. Парень слабо дернул ногой, застонал, но сил сопротивляться не было.

Второй сапог поддался труднее — нога отекла. Пришлось приложить усилие. Виктор уперся коленом в грудь умирающего (тот лишь слабо выдохнул воздух с пузырями кровавой слюны) и сдернул обувь.

Теперь парень лежал босиком в грязи, поджимая пальцы. Он стал выглядеть еще более жалким, беззащитным. Маленьким.

Виктор сел на выступ траншеи, не обращая внимания на взгляды остальных. Спокойно, методично стянул свои развалившиеся опорки. Бросил их в жижу. Натянул трофейные.

Размер подошел идеально. Чуть тесноваты в подъеме, но кожа разносится. Главное — сухо. И подошва держит. Он потопал ногой, проверяя. Хорошо.

— Ты зверь… —