Для тебя бессмертный - Сим Симович

но отчетливый звук ломающейся кости. Солдат даже не успел вскрикнуть — правая рука Виктора, сжатая в кулак, впечаталась ему в солнечное сплетение. Тело сложилось пополам, как мокрая тряпка, воздух вышел из легких со свистом.

Виктор отпустил сломанную руку. Солдат рухнул в грязь, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тесак упал рядом.

Оставшиеся двое вскочили, но нападать не спешили. Они смотрели на товарища, корчащегося в грязи, потом на неподвижную фигуру гиганта. В голубых глазах Виктора не было ярости. Не было злобы. Только холодная, пустая бездна. Он не угрожал. Он просто занимал пространство, которое считал своим.

— Места много, — голос Виктора прозвучал глухо, как камнепад в пещере. — Подвиньтесь.

Это была не просьба. Констатация факта.

Беззубый сглотнул. Переглянулся с третьим. Медленно, очень медленно убрал руку с рукояти ножа. Поднял ладони.

— Ладно… Ладно, здоровяк. Спокойно. Места много. Земля общая.

Они поспешно оттащили стонущего приятеля в сторону, освобождая угол у стены. Иерархия установилась мгновенно. Право сильного. Единственный закон, работающий в Акре безотказно.

Виктор снял с плеча мешок, бросил его на отвоеванный клочок сухой земли. Сел, прислонившись спиной к теплому камню. Ноги гудели. Тело просило отдыха, но расслабляться было нельзя. Он медленно расстегнул пряжки гамбезона, давая коже дышать. Рука привычно нащупала флягу. Пусто. Последние капли выпиты еще на корабле.

Жан пристроился рядом, стараясь занимать как можно меньше места. Он смотрел на Виктора с благоговейным ужасом и обожанием.

— Ты ему руку сломал, — прошептал он. — Как ветку. Щелк — и всё.

Виктор не ответил. Он смотрел на небо. Солнце село, и над лагерем сгущались сумерки. Сразу стало прохладнее, но вонь никуда не делась. Наоборот, остывающая земля начала отдавать накопленные за день миазмы.

В лагере зажглись тысячи огней. Костры, факелы, масляные лампы. Море огней на земле отражало море звезд на небе. Красиво, если не знать, что каждый огонек освещает чью-то боль или смерть. Звуки изменились. Дневной гул сменился ночным. Стоны раненых стали громче. Где-то выла собака. Где-то пели псалмы, фальшиво и заунывно.

К ним подошел Бертран. Сержант держал в руках глиняный кувшин и пару лепешек, похожих на камни.

— Жрать, — он кинул лепешки Жану. — Вода в бочке у интенданта, но там очередь до второго пришествия. Или пейте из лужи, если хотите просраться кишками наружу.

Он посмотрел на скрючившегося в стороне солдата, которому Виктор сломал руку. Усмехнулся, обнажив желтые пни зубов.

— Быстро вы освоились. Это хорошо. Мягкотелые здесь дохнут первыми. Завтра подъем до солнца. Будем рыть подкоп под башню. Работа для кротов, а не для воинов, но королю виднее.

Бертран отхлебнул из кувшина, вытер усы.

— И еще… держитесь подальше от французского сектора. Там сегодня резня будет. Опять делят добычу.

Сержант ушел в темноту.

Виктор взял кусок лепешки. Твердая, с песком, безвкусная. Он жевал медленно, методично перемалывая зерна мощными челюстями. Жан ел жадно, давясь крошками.

Ночь накрыла Акру. В темноте стены города казались еще выше, еще чернее. На зубцах горели факелы сарацин. Иногда оттуда долетал смех. Они знали, что крестоносцы умирают внизу, в грязи. Они ждали.

Виктор закрыл глаза, но сон не шел. Слух вычленял из шума лагеря отдельные звуки. Шорох шагов. Звяканье металла. Шепот. Кто-то крался рядом. Крысы — настоящие и двуногие — выходили на охоту.

Он не спал. Он перешел в режим ожидания. Сердце билось ровно, редко. Один удар в секунду. Тук… Тук… Тук… Руны на груди грели кожу слабым теплом. Завтра начнется настоящая работа. Завтра он возьмет в руки лопату, и эта лопата станет оружием. Потому что для Виктора Крида любой предмет был оружием. А война — единственным домом, который у него остался.

Жан заворочался во сне, всхлипнул, свернулся калачиком, прижавшись к боку гиганта, как щенок к волкодаву. Виктор не оттолкнул его. Тепло чужого тела было единственным напоминанием о том, что они все еще люди, а не звери. Пока еще.

Над головой прочертила небо горящая стрела, выпущенная со стены. Она упала где-то в центре лагеря. Никто не закричал. Видимо, попала в пустоту или в того, кому уже было все равно. Виктор проводил ее взглядом, не открывая век. Темнота под веками была красной. Как и все в этом месте.

Рассвет над Акрой не принес прохлады. Солнце просто выключило ночь и включило печь. Небо из бархатно-черного, усыпанного равнодушными звездами, мгновенно стало белесым, выцветшим, словно выстиранная в щелочи тряпка. Первый луч ударил не в глаза, а в затылок, тяжелым молотом возвещая начало новой смены в аду.

Звук горна. Хриплый, надтреснутый, похожий на предсмертный кашель гигантского животного.

Лагерь зашевелился. Это не было пробуждение армии героев. Это было шевеление огромной кучи мусора, вдруг обретшей коллективное сознание. Тысячи тел поднимались с сырой земли, стряхивая вшей, песок и ночные кошмары. Кашель. Харканье. Стон. Звяканье металла о камень. Молитвы, больше похожие на проклятия.

Виктор открыл глаза. Сна не было — было лишь временное отключение системы для перезарядки. Тело затекло от сна на твердой почве, но статика исчезла в долю секунды. Рывок — и гигант уже на ногах. Хруст шеи. Сухой щелчок позвонков прозвучал как взвод курка.

Жан «Крыса» еще спал, свернувшись клубком у потухшего костра. Его лицо во сне дергалось, губы шевелились, беззвучно умоляя кого-то не бить. Виктор пнул его сапогом. Не сильно, но ощутимо. В ребра.

— Вставай.

Короткая команда. Без имени. Без эмоций.

Жан подскочил, хватаясь за нож, глаза безумные. Увидел Виктора — выдохнул, обмяк.

— Уже? Господи, я только закрыл глаза…

— Лопата.

Инструмент лежал рядом. Тяжелая саперная лопата с широким лезвием и короткой, отполированной сотнями ладоней рукоятью. Оружие сегодняшнего дня. Меч остался в ножнах. Сегодня врагом будут не