Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2 - Александр Костенко

— В чём ты прав, если я даже не понял, о каких землях ты говоришь? — только закончил я говорить и понял, что вождь проверял, знаю ли я их язык или нет.

— Я речь веду о землях, что были отданы детям первородных Почтенных Зверей, что берут своё начало от жизни в небесах. В их великий круг входит первородный Синий Аист. От его духа мы берём своё начало.

— Тогда бы прямо сказал, что говоришь о своём народе. Не забывай, мы верим в разных богов.

— А в каких богов верит древнейший?

— Зачем здесь жена вашего воина?

Вождь не выказал недовольства, что я так нагло ушёл от его вопроса. Сейчас он должен изображать из себя благолепного идиота, но чем ближе день моей казни, тем наглее будут становиться орки.

— К ней можешь обращаться её именем, Кагата. Она будет приводить каа́рракт ну га́аг, животных, чьи жизни станут твоими. Она проконтролирует наших лекарей и узнает, всё ли у тебя в достатке. Она заменит меня и станет той, к кому ты сможешь обратиться. А сейчас, стоит ли нашим лекарям заняться твоими членами, или отложить это?

— Пусть приходят, но я убью их, если они попробуют залезть мне на спину.

— Но им будет тяжело выпрямить твоё крыло.

— Я перевернусь набок, и проблем у них не будет, — я попытался отодвинуться назад и вздрогнул от боли в разорванном колене. — Я всё сказал и повторять не буду.

— Да будет так, древнейший. Мы увидимся через двадцать дней. Выздоравливай и наполняйся сил.

Вождь хотел выйти, но остановился около орчихи. Он простоял так всего несколько секунд, но мне начало казаться, что вождь боролся с желанием накинуться на Кагату и свернуть её шею. И простоял неподвижно несколько секунд, прежде чем уйти, с силой дёрнув пологом шатра. Раздался хлопок, Кагата вздрогнула. Я прокинул канал мыслеречи в сознание орчихи, отчего та опять вздрогнула.

— Маа́с ну гаа́рда… — заговорила та ртом голосом нежным и тихим, замученным рутиной, но бесполезно говорить со мной иначе как через мыслеречь. — Всё готово, древнейший. Лекари скоро прибудут.

— Я слышал вождя. Тебя Кагата зовут?

— Так меня назвала руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, — с лёгкой горечью произнесла орчиха. — Так меня назвала моя мать, вождь моего племени.

— Значит, Кагата. Почему вы баранов не обстригли?

— О чём спрашивает древнейший? — от удивления тембр голоса Кагаты перешёл в низкий, и какой-то потаённый. — Неужели древнейший преисполнен ненавистью к племени Синего Аиста?

— Я не знаю, о какой ненависти ты говоришь, но от баранов мне нужны лишь их жизни и мясо. Почему вы не обстригли их?

— Но это — предательство собственных слов, забери племя что-нибудь у них.

— А сейчас племя может состричь с них шерсть?

— Может, но зачем древнейшему шерсть, отдельная от тела? — удивлённо спросила орчиха. Неужели она думает, что я собрался сплести тёплые перчаточки, передними лапками для передних лапок, которых нет?

— Мне шерсть не нужна. Кто у вас стрижёт овец? — спросил я, едва скрывая раздражение. Я и так плохо себя чувствую из-за недавнего приступа «осквернения», и не хочу добавлять изжогу от шерсти.

— Если древнейший хочет, то я могу это сделать. Но твоя просьба необычна.

— У вас в племени мясо едят сырым?

— Нет. Это другие разумные считают нас дикарями, но у нас есть гордость. Мы варим из мяса похлёбки, сушим его, вялим, солим, консервируем в Тракотской специи и в Шаке. Сырое мясо мы едим только во время ритуалов.

— Ттогда, почему ты считаешь мою просьбу странной?

— Древнейшие перед поеданием овцы очищают её?

— Я не скажу за всех древнейших, но… — я остановился. Вдруг именно эта орчиха может определять ложь? — Я говорю за себя, и сейчас их шерсть повредит мне. Ты сострижёшь её?

— Я могу это сделать, если такова просьба древнейшего, — Кагата отвечала медленно, старательно выговаривая каждое слово, словно спрашивала разрешение. А получив его — юркой мышкой выскользнула из шатра и осталась рядом со входом. Слышалось, как она переговаривалась с мом надзирателем.

Кагата вернулась вместе с пятью орками. Они хотели сначала заняться моим сломанным крылом, но я чуть не набросился на них, стоило только Кагате объяснить способ, каким лекари собирались наложить шину на крыло. Они хотели пробить мне кожу крыла, чтобы верёвками стянуть направляющие шины. Я сразу предупредил, что отгрызу голову любому, кто посмеет так сделать.

Лекари говорили на своём наречии, а Кагата переводчиком всё объясняла через мыслеречь. Мы долго переговаривались, прежде чем лекари нехотя согласились на мой способ. Своё недовольство они выражали настолько изощрённым способом, что у меня от боли из глаза брызнули слёзы. Я стиснул оставшиеся зубы, чтобы эти твари не услышали моего крика. Они резко вытянули мне крыло, но издевательски медленно вправляли кость на место. А когда закончили и ещё раз вытянули крыло, чтобы верёвками притянуть к задней вывихнутой ноге — так вообще едва слышно злорадно посмеивались.

Со сломанной ногой орки так же не церемонились, выкручивая её куском плюшевой игрушки. Что-то щёлкнуло, кости наконец-то встали на места. Лекари приложили к ней шины и так туго обмотали верёвками, что я едва мог пошевелить стопой. И едва не терял сознание от пережитой пытки.

Орки что-то произнесли на своём наречии, но слух отказывался работать, слышалось только какое-то прерывистое бульканье. Я сказал Кагате быть свободными, и лекари вышли из шатра. Но орчиха осталась.

— Что-то ещё? — спросил отрывисто я, чувствуя, как от слабости мою голову качает из стороны в сторону.

— Я хотела узнать перед тем, как уйти за ножницами: древнейший что-нибудь ещё желает?

— Нет.

Кагата махнула рукой, показав на чан с водой, и вышла из шатра. Практически сразу силы покинули меня, голова гирей полетела к земле. Последними струнами воли я напряг мышцы понимая, что отключусь, едва коснувшись земли. Но у меня нет права на слабость, по крайней мере пока не встречусь с мамой и сестрёнкой.

Напрягшись, я смог выпрямить шею — в голове зазвенело, кровь ритмичным барабаном разрывала череп. Это явно последствия голода, но нужно подождать, пока орчиха не обстрижёт