Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

не моргая, как Кормчий ведет свою плоскодонку прямо в лоб головному флагману. Будто этот тощий выродок всерьез вознамерился протаранить махину, которая тяжелее его лодки раз в двадцать.

— Рехнулся… — сиплым голосом выдохнул стоящий рядом Лыко. — Чисто рехнулся. На том свете уже место себе застолбил…

Волк не ответил.

«Плясун» несся навстречу смерти. Дерзкий и мелкий, как брошенный в лоб великану камень. Волк заметил как на вражеском флагмане засуетились лучники, но вожак в глухом шлеме брезгливо отмахнулся — мол, не тратьте железо, раздавим килем. И лучники опустили оружие. Зачем стрелять в мошку, если ее можно размазать подошвой?

Дистанция таяла. Лодка Ярика летела прямо под деревянного оскаленного пса в распахнутую пасть. Волк перестал дышать.

А потом Кормчий вильнул.

«Плясун» рванулся в сторону в тот самый распоследний миг, когда между ним и смертью оставалось меньше длины весла. Прыгнул так резко, что Волку на секунду показалось, будто плоскодонка с треском переломилась пополам.

Но нет…

Лодка чудом проскочила перед самым носом ушкуя.

И тут же до них донеслись два сухих щелчка арбалетных замков.

Кто-то здоровый на корме флагмана вдруг мешком рухнул на палубу, а воевода шарахнулся в сторону, хватаясь за шлем, будто ему под личину залетел раскаленный уголь.

— Попал… — с хищным восхищением выдохнул Волк, чувствуя, как по жилам снова побежал огонь. — Попал, паскудник везучий.

Голос Кормчего долетел до них — слов было не разобрать, но дерзкий и обидный тон Волк узнал. Такой бывает у человека, который плюнул смерти в морду и хохочет, потому что ему уже нечего терять. «Плясун» вылетел за корму флагмана на чистую воду и пошёл к боковой протоке.

И флагман погнался за ним.

Тяжёлая махина начала разворачиваться, ломая строй, перекрывая обзор второму ушкую. Волк хмыкнул, глядя как вражеский Воевода ревёт на корме, размахивая руками и вёсла молотят воду вразнобой, пока новый кормчий ловит потесь вместо раненого.

Воевода клюнул на трёх оборванцев в лодке. Погнался за добычей, которая того не стоила, вместо того чтобы идти на Гнездо и раздавить ватагу одним ударом.

Два было. Стал один.

Волк выдохнул сквозь зубы и разжал пальцы.

Кормчий опять сделал невозможное. Откуда он знал, что их двое, когда дымка стояла и ни одна живая душа на берегу не видела дальше полусотни шагов — леший его разберёт, и Волк дал себе слово, что однажды вытрясет из этого заморыша правду, даже если придётся держать его за ноги над водой. Но это потом. Сейчас есть дело поважнее.

Второй ушкуй продолжал идти на Гнездо как будто ничего не произошло. Его воевода стоял на носу и даже головы не повернул вслед за флагманом.

В лоб — сомнут. Стенка на стенку — дохлое дело. Значит, бой будет нечестным.

Волк перевёл взгляд на самострелы, уложенные вдоль борта.

Четыре штуки. Новенькие, со стальными дугами, которые тускло поблёскивали в утреннем свете. Микула делал их все последние дни, ругаясь так, что куры во дворе перестали нестись, потому что бесноватый Кормчий придумал эту штуковину, которая пробивала щит.

Волк знал, что делать.

— Лыко, — позвал он.

Правая рука возник рядом мгновенно, словно ждал.

— Здесь.

— Бери Сивого и Брагу. Самострелы готовьте упор в борт. Стрелять только по моей команде, и если кто спустит раньше — я ему руки переломаю.

Лыко глянул на вражеский ушкуй, который рос на глазах, прищурился и перевёл взгляд на самострелы.

— Кого бьём?

— Корму. Кормчего на потеси и того, кто орёт громче всех. Вожака.

— Подпустим близко?

— На пятьдесят шагов, чтобы успеть несколько раз выстрелить.

Лыко присвистнул.

— Они нам сейчас полпалубы стрелами утыкают, — сплюнул он.

— Плевать, — оскалился Волк. — Стрелы не пробивают кольчугу, а болт — пробивает. Снимаем командиров. Без башки тело не воюет.

Лыко усмехнулся по-волчьи, показав щербатые зубы, кивнул и ушёл к борту. Через минуту трое бойцов белой кости выстроились вдоль планширя: Сивый облизнул пересохшие губы и устроил ложе поудобнее, Брага сплюнул за борт и потёр ладони, а Лыко просто стоял и щурился на приближающегося врага с тем выражением, с каким щурится охотник на крупную дичь, которая сама идёт на рогатину.

Волк взял четвёртый самострел и положил его на борт. Провёл пальцами по ложу, ощутил гладкое дерево и холод стальной дуги. Чужое оружие из головы приблуды, которого он привязывал к форштевню и рук кузнеца, который почти не спит последнюю неделю и посылает всякого, кто к нему обращается.

Лучшее оружие, что Волк держал в руках за всю свою паршивую жизнь.

Вражеский ушкуй шёл на них. Вёсла молотили воду слаженным ритмом, лучники на носу натягивали тетивы, и было видно, как солнце играет на наконечниках стрел.

Сто пятьдесят шагов. Сто.

— Ждём, — сказал Волк тихо, так, чтобы слышали только свои. — Пусть подойдут поближе.

Он положил палец на спуск и прищурился, ловя в прицел далёкую фигуру на корме вражеского ушкуя.

— А мы им покажем где раки зимуют.

Первые стрелы ударили в борт «Змея» на восьмидесяти шагах.

Звук был до одури знакомый — костяной стук, будто кто-то с размаху колотил тяжелой палкой по мерзлому забору. Смертоносное железо с вонзалось в доски и навешанные вдоль борта щиты. Стрелы торчали оперёнными щепками, мелко и злобно подрагивая на ветру, и издали казались почти безобидными. Одна с шипением прошла над головой Клеща и канула в воду за кормой, другая высекла искру из шлема Лыка и срикошетила в сторону. Третья с глухим хряском впилась в весло так глубоко, что гребец матюгнулся сквозь зубы: «Ах ты ж погань!», едва не выронив деревяху из рук.

— Морды в палубу вмяли! — рявкнул Бурилом с кормы, перекрывая свист ветра. — Пригнитесь, песьи дети!

Ватажники послушно втянули головы в плечи, прячась за спасительное дерево бортов.

Волк не пригнулся. Он стоял в полный рост, холодно щурясь на надвигающийся вражеский ушкуй через узкую щель между двумя щитами, и мерно считал шаги.

Семьдесят.

Лучники на носу вражеской лодьи натягивали тетивы стройно, без суеты, как люди, бравшие на абордаж не один десяток купеческих лодок. Стрелы летели стаей, со злым гулом, втыкаясь в дерево и со свистом прошивая воздух над головами ватаги. Рядом с Волком глухо рыкнул Брага — стрела порвала ему суконный рукав и глубоко чиркнула по предплечью. Брызнула кровь, но Брага только зашипел, поминая всех болотных тварей, и еще крепче вжал деревянное ложе своего взведенного самострела в планширь.

— Волк! — истошно, срываясь на визг, крикнул кто-то из молодых гребцов с первой банки. — Волчара, чего телишься⁈ В ежа превратимся! Бей их!

Волк даже