Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

выложил всё. Записи частот, схему излучателя, описание ответной реакции. Профессор слушал, не перебивая, только иногда хмурился и черкал что-то на клочке газеты.

— Сгусток? — переспросил он, когда Дима закончил. — Не сгусток, Дима. Туннель.

— Что? — одновременно сказали оба.

— Межпространственный канал, мать его, — профессор щёлкнул зажигалкой, прикуривая погасший «Беломор». — Я вам говорю как физик, хотя меня за это четвертовали в 71-м. Есть теория — не моя, физики Калифорнии, 1964 год, — что наше пространство не сплошное. Оно как швейцарский сыр. Полное дырок. Обычно эти дырки — планковские длины, микроскопические. Но при определённых условиях — резонанс, высокая энергия, особое гравитационное поле — дыра расширяется. До размеров, которые можно увидеть.

— И ваш… канал, — Глеб подобрался, — он ведёт куда?

— В другое измерение. Возможно, параллельный мир. Возможно, просто в «нижний слой» реальности, где законы физики сдвинуты. Холод, который вы видели, — это выплеск энтропии оттуда. Там, вероятно, отрицательные температуры по Кельвину или околонулевые. Поэтому гранит покрылся инеем.

— А силуэт? — спросил Дмитрий.

Градов помолчал. Его лицо на секунду утратило воинственное выражение и стало усталым, старым.

— Силуэт — самая тревожная часть. Если канал просто открыт — мы видели бы только свечение. Но если в нём есть структура, которая двигается целенаправленно… То через него кто-то или что-то пытается перейти. Или уже перешло когда-то давно и теперь хочет вернуться.

Глеб положил руку на эфес трости, но это был просто жест.

— Вы верите в привидений, профессор?

— Верю в физические процессы, которые люди называют привидениями, — ответил Градов. — Электромагнитные поля высокой напряжённости, сохранившиеся информационные матрицы, возможно даже — остатки сознания, перешедшие в иную форму материи. Но чтобы ответить на ваш вопрос конкретно — можно ли это уничтожить? Можно. Спектр частот, на который реагирует канал, вы уже нащупали. Теперь нужно не возбуждать его, а гасить. Интерференция. Противоволна.

— Как? — спросил Дмитрий.

— Есть старая разработка — её тоже засекретили в 79-м. Генератор когерентного электромагнитного поля особой конфигурации. Он должен создавать не луч, а… «пузырь». Поле, которое нейтрализует любую аномальную активность в заданном объёме. Подавляет любые изменения метрики пространства.

— У нас есть чертежи?

— У меня, — профессор усмехнулся. — Я помню всё. Но собрать его — нужны детали. Очень специфические. Кварцевые резонаторы на 124 мегагерца, медный экран с покрытием из иридия…

Глеб перебил:

— Где это взять в Ленинграде за один день?

— В закрытой военной лаборатории, — спокойно сказал Градов. — Той самой, где эту разработку и забраковали. Под Ленинградом, в районе Можайского, есть объект. Ныне заброшенный. Частично разграбленный, но кое-что там до сих пор валяется. Провода, трансформаторы, даже рентгеновские лампы высокого напряжения.

Дмитрий посмотрел на Глеба. Тот медленно кивнул.

— А охрана? — спросил бывший капитан.

— Никакой. Объект рассекретили и бросили в 83-м. Сейчас там только бомжи и крысы. Но я пойду с вами. Без меня вы не отличите иридий от хрома.

— Профессор, вам уже шестьдесят пять, — возразил Глеб.

— А вам — искалеченная нога, — парировал Градов. — И что с того? Мы не на парад идём, а за железками. Или вы думали, что с этим сгустком можно справиться одной смекалкой и пистолетом?

Глеб впервые за долгое время улыбнулся. Углом рта, по-стариковски, но искренне.

— Хорошо, товарищ профессор. Едем.

Он поднялся, опираясь на трость. Дмитрий уже застёгивал рюкзак, проверяя, на месте ли катушки и аккумуляторы. Градов скинул тапки, натянул кирзовые сапоги, поверх свитера — телогрейку.

— Аппаратуру свою, Дима, бери, — сказал он, на ходу закручивая «Беломор» в кулак. — В лаборатории проверим, как она работает на реальной аномалии. И запомните, мальчики: мы сейчас идём не в музей, не в подземелье. Мы идём воевать с фундаментальной наукой, которую комсомол и отдел науки ЦК объявили вредной. За это расстреливали в 37-м, ссылали в 70-м. Ничего не бойтесь. Бойтесь только того, что мы можем опоздать.

— Куда опоздать? — спросил Дмитрий.

Профессор надел шапку-ушанку, поправил.

— Как вы думаете, почему этот сгусток начал проявляться именно сейчас? И почему именно над Эрмитажем, где часы «Павлин» заводятся сами собой, а статуи богини войны кровоточат по ночам? — Он взял с вешалки старый армейский планшет. — Есть версия, что канал открывается не хаотично. Его открывают. Кто-то с той стороны. И вот-вот первая стадия перехода завершится. Тогда мы получим не сгусток, а полноценное вторжение.

— Вторжение чего? — голос Глеба звучал спокойно, но пальцы на трости побелели.

— Узнаем, если успеем. Если нет — Ленинград станет другим. И никто не напишет об этом в «Вечерке».

Они вышли на лестничную клетку. Где-то на четвёртом этаже женщина громко ругала мужа за пьянство. Радио в соседней квартире передавало выпуск новостей: «…бригады ударного коммунистического труда выполнили план на 112 процентов…»

— Дим, — тихо спросил Глеб, пока профессор возился с замком. — Твой учитель всегда такой?

— Всегда, — вздохнул Дмитрий. — Но он единственный, кто знает, как это остановить.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Они спускались по скрипучей лестнице в сумерки ленинградского дня — на трамвай до Можайского, в заброшенную лабораторию, где лежали детали для оружия, которого ещё никто не испытывал.

А над Эрмитажем, в это самое время, сгусток появился на два часа раньше обычного. И внутри него — в этот раз отчётливо — кто-то шевелился.

Конец третьей главы

Глава четвертая. Транспортный вопрос

*Ленинград, 7-я линия Васильевского острова*

14:30, тот же день

Они вышли из подъезда, и Глеб сразу закурил — на свежем воздухе, после прокуренной комнаты профессора, дышалось легче. Дмитрий перекинул рюкзак на другое плечо, ожидая указаний. Градов замер у двери, задумчиво глядя на серое небо.

— Так, — сказал он наконец. — До Можайского около пятидесяти километров. На электричке — час с пересадками, потом пешком ещё километра три через лес. Возвращаться с железками — то ещё удовольствие. Нам нужна машина.

— У меня нет машины, — буркнул Глеб.

— У меня тем более, — добавил Дмитрий. — Я на трамвае езжу.

— А у меня «Запорожец» 1977 года, — профессор загадочно улыбнулся, — но он на демонтаже в гараже уже три года. Коленвал рассыпался. Не вариант.

Он выдержал театральную паузу, потом полез во внутренний