Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

как чёрный лабрадор.

Здесь время не течёт — витает,

И глухаря оборван хор.

А вечер пахнет тмином, хвоей,

И кто-то машет мне с угора…

Тот край никто со мной не spoит —

Он мой, прокуренный до вздора.

3. Дорога на Выборг

Тот ноябрь был вылит из жести,

Из промозглых дождей, из тоски.

Мы летели по мокрому шоссе,

Прижимая к груди рюкзаки.

А берёзы стояли, как свечи,

И мерцали — не выключить, не зажечь.

Я запомнил тогда ваши речи

И дорогу, что учит беречь.

1997, Гамбург

4. Эрмитаж

Здесь атланты не чуют своих плеч,

И «Павлин» заводился без ключа.

Ты учила меня, как иглу беречь,

Когда грань миров не толще луча.

Сквозь гранит прорастает иней тоски,

И Сехмет тёплая под рукой.

Мы тогда не нашли всех ключей от доски —

Только имя одной, что осталась с рекой.

5. Ржевка

Там пески да пустыри,

Трансформаторная будка.

Мы от города до зари

Убегали как будто.

Старый «Москвич» не чинен с тех пор,

Но мне снится — я за рулём.

В том посёлке глушил разговор

Только ветер с Низиным вдвоём.

6. Заброшенная школа №47

Спортзал без окон, паркет в пыль,

Буржуйка рычит на углях.

Здесь мы учились: «закрой» да «открой»,

Пили чай на сдвинутых столах.

Кто-то в доску мелом скрипел насовсем,

Кто-то формулы вывел на обоях.

Эта школа не числится больше нигде в списках —

Но стоит, как маяк, в наших строях.

1998, Гамбург.

7. Шлиссельбург

Крепость на Ореховом стынет во льду,

Ветер с Ладоги рвёт провода.

Ты прости, что тогда не дошли мы к пруду —

Тонкий лёд, да и Бездна была неспроста.

А теперь мне мерещится: мальчик в сапожке

Стоит у проруби — тих, одинок.

Мы успели. И крепость на том бережке

Держит память, как чёрный замок.

8. Парк Интернационалистов

Осень, скамейки, пустые аллеи.

Там, за дубом, я встретил тебя.

Ты стояла во тьме белее,

Только холоду не погубить сентября.

Тротуарная плитка в инее, словно присыпана

Пудрой нездешней. Мы дали имя —

И ушла. А на ветках рябины,

Знаешь, до сих пор иней, зимой и в сухое.

9. Сосны (Ленинградская область)

Сосны под Выборгом — чёрно-зелёные,

Лапы в снегу, как в молитве, до пят.

Стволы смолистые, к небу взъерошенные,

Прячут кукушку, что не говорит.

Мы под ними стояли в последний вечер —

Перед границей, перед огнём.

Сосны не выдали. Сосны лечат

Даже того, кто ушёл путём.

1999, Гамбург.

10. О «Москвиче» («Спектре»)

Он не санитарный УАЗ и не «Волга»,

А просто железо, мотор да 412-й.

Он вывез из грязи, из холода, с долга,

Где каждая искра — на грани.

Мы печку им грели, на нём же бежали,

Он был нашей ставкой, плащом и седлом.

«Москвич» — не машина, еврей на вокзале

С заклеенным левым крылом.

11. О Глебе (Савельеве)

Трость, пистолет и седая шинель,

И профиль, как старый утёс.

На левое ухо не слышит метель,

Зато чует поступь угроз.

Он нас не бросал ни в Ржевке, ни под Выборгом,

Сжимал рукоятку, когда мы плыли.

В нём капитанское — выжечь, выбросить —

Но он оставался на краю земли.

12. О Диме (Звонарёве)

Ещё не остыл частотомер у виска,

А он уже сверяет с картой.

В нём та же доверчивость — не для песка,

Для проводов, где не надо врать.

Он помнил все частоты, все имена

Тех, кого не забыли только мы.

В Хельсинки он плакал: «весна, весна!» —

А весна там была из тьмы.

13. О профессоре Градове

Шрапнелью паяльник, ожогом — схема.

Он выжег на схемах свой адрес.

Его не взяла та «Стрела» — система,

А он её взял: вот знак — и иридий, как крест.

Он курил «Беломор», затяжек не делая, —

Просто сжигал табачок до золы.

Мы ему ставили чайник, а он всё глядел на

Ленинградские круги мглы.

14. О всех вместе

Четверо разных, как сорванный гранит,

Четверо тех, кого вычли из списка.

Нас ветер по свету, как стружку, метёт,

Но мы вместе — и это не близко,

Не дальше, чем пальцы одной голицы,

Когда она сжата в кулак.

Мы могли бы разбиться, сломаться, забыться —

Но живы, покуда мы так.

1999, Гамбург

15. Нева

Нева текла неспешно, как ночная смена,

В гранитных берегах — не вытечь, не разлиться.

Я помню, как дрожали поплавки у пенного ремня,

А ты боялся даже на порог садиться.

Та вода не прощает, она помнит всё:

Крейсера, блокаду, плоты из реек.

Мы тогда опустили руки в её сырьё —

И остались навек её пешими лейками.

16. Финский залив

Зимний залив — как дыра в небесах,

Льдины похожи на сбитые ставни.

Стоишь на причале в седых волосах,

Ветер срывает «прощай» и «оставьте».

А там, за свинцом, наша старая жизнь,

Где берёзы не гнулись, а падали в иней.

Мы дважды туда не вернулись — держись,

Если память сильнее пустынь и пустырей.

2001, Гамбург