Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

— Или старый, — возразил Константин. — Просто мы не знали о нём. Бездна не одна. Их может быть много.

Через три дня — сообщение из Киля. В университетском парке профессор ботаники видел женщину в белом, похожую на ту, что в Ленинграде. Он успел сфотографировать — поляроидным снимком. Женщина была той же — или очень похожей. Те же пустые глаза, та же тоска, иней на траве после её ухода.

Глеб выехал сам. Взял малый излучатель, Константина для эмпатической связи и Кэ в рюкзаке.

Парк был пуст по ночам. Женщина появилась в два часа — выскользнула из-за старого дуба, такого же, как в Ленинграде.

— Ты не она, — сказал Константин, всматриваясь. — Ты — другая. Но такая же несчастная.

Женщина не ответила. Протянула руку — и на ладони у неё расцвёл иней, сложившийся в букву «M».

— Марфа? — спросил Глеб.

Женщина качнулась и исчезла.

— Она хотела сказать, что не она — Марфа, — перевёл Константин. — Или что Марфа — ключ. Я не понял.

Кэ высунул морду из рюкзака:

— Она не из Бездны. Она — отражение. Бездна не выходит сама. Она отражается в тех, кто близок к грани.

К концу марта сообщений стало так много, что команда не успевала реагировать на все. Аномалии плодились как грибы после дождя: привидения в Бремене, голоса в подвалах Ганновера, холодные пятна в Мюнхене. Каждая со своей частотой, своей формой, своей болью.

— Весна, — сказал профессор, разглядывая графики. — Повышение температуры, таяние снегов, сдвиг геомагнитного поля. Границы между мирами становятся тоньше.

— Или Бездна готовится к большому прорыву, — добавил Константин.

Глеб сидел у окна, смотрел на порт, на корабли, идущие по Эльбе.

— Мы не можем быть везде, — сказал он. — Нас четверо. И один Кэ.

— Нужно расширяться, — ответил Дима. — Учить людей. Создать сеть наблюдателей по всей Европе.

— У нас нет ни денег, ни полномочий.

— У нас есть правда, — возразил Константин. — Рано или поздно кто-то поверит.

В последний день марта, когда часы показывали половину одиннадцатого вечера, над Гамбургом разразилась гроза — ранняя, не по сезону. Молнии били в порт, в старые склады, в шпили церквей.

И в каждой вспышке Глебу мерещились лица. Те, кого они не спасли. Те, кого Бездна забрала до них.

— Мы не всесильны, — сказал он вслух, глядя в окно.

Кэ подполз к нему, положил гладкую голову на колено.

— Никто не всесилен, — ответил он. — Но вы — те, кто не отворачивается. Этого достаточно.

Глеб погладил его — холодного, пульсирующего, чужого и родного одновременно.

Весна только начиналась. Привидения вылезали из щелей, как талые воды. Им предстояла долгая работа.

Но теперь они были не одни.

Конец.

Эпилог. 1989 год

Гамбург — Ленинградская область

Март 1989 года, четыре года спустя

Гамбург встретил весну звоном колоколов церкви Святого Михаила. Над портом кричали чайки, по Эльбе ползли баржи с грузами из Голландии. В районе Санкт-Паули, в старом складе у воды, по-прежнему горел свет в окнах Центра пограничных наук.

«Спектр» стоял на том же месте, что и четыре года назад — во дворе за высоким забором. Москвич посерел, покрылся сеткой мелких царапин, но двигатель работал как часы. Дима менял масло каждые пять тысяч, профессор лично следил за ходовой. Машина стала талисманом, реликвией, живым напоминанием о ленинградских ночах.

Глеб сидел в своём кресле у окна, попивал кофе и читал свежий номер «Die Zeit». На столе лежало письмо из Финляндии — от старого знакомого пограничника Мякинена, который вышел на пенсию и теперь писал мемуары. Просил уточнить детали перехода границы в 1986-м.

— Скажешь ему правду? — спросил Константин, заходя в комнату.

— Скажу, что нас переправили на парашютах, — усмехнулся Глеб. — Зачем человеку лишние кошмары?

Профессор возился с новым спектрографом — немецким чудом техники, способным улавливать частоты до 200 МГц. Доктор Фогель оплатил прибор из гранта, не задав лишних вопросов. За четыре года немцы привыкли к русским, перестали коситься на странное оборудование и даже научились произносить «Кэ» без содрогания.

А Кэ… Кэ изменился. Он вырос — теперь размером с крупного кота, — приобрёл постоянный золотистый отлив, научился менять форму быстрее и однажды продемонстрировал нечто вроде улыбки. Существо больше не боялось света, спокойно гуляло по лаборатории и даже позволяло себя гладить посетителям — тем немногим, кто знал о его существовании.

— Стены здесь добрые, — сказал Кэ однажды. — Они помнят воду. В Бездне воды нет.

Кэ стал их талисманом, живой легендой Центра. Доктор Фогель шутил, что пора выставлять его на гранты как уникальный образец, но никто не воспринимал шутку всерьёз. Кэ был членом команды. Не образцом.

Денег у них теперь было достаточно. Доктор Фогель платил исправно, немецкие гранты покрывали оборудование, иногда перепадало за консультации для европейских коллег. Глеб купил себе новый ботинок для больной ноги — специальный, ортопедический, не давил на шрам. Профессор обзавёлся хорошими часами, Дима — портативным компьютером, на котором можно было моделировать частотные поля. Константин издал книгу — на немецком, под псевдонимом. «Феномены пограничных зон» не стала бестселлером, но разошлась по университетам.

— Ни о чём не жалеете? — спросил как-то Дима за ужином.

— О том, что не взяли с собой больше тушёнки, — буркнул профессор.

— О том, что не сказали спасибо тому участковому в Лисьем Носу, — добавил Константин.

— О том, что бросили «Спектр» в лесу на границе, — усмехнулся Глеб. — Пришлось потом возвращаться за ним по финской визе.

Они рассмеялись — легко, без надрыва. Время лечило. Даже память о Бездне перестала быть кровоточащей раной.

А в Ленинградской области тем временем происходило странное.

Перестройка набирала обороты, границы приоткрылись, и оттуда, из-за старого железного занавеса, стали приходить письма. Не от официальных лиц — от простых людей: почтальонов, музейных смотрителей, пенсионеров. Писали о привидениях.

Привидений стало больше.

Они появлялись в парках, на старых кладбищах, в заброшенных деревнях. Женщина у колодца на Вуоксе. Старик с фонарём на Лиговском проспекте. Девочка, которая танцует на льду Финского залива. Детский смех из подвалов расселённых домов.

Но — и это было главное — они были добрыми. Или хотя бы беззлобными.