Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

Градов почти не спит. Достал свои старые тетради — те самые, из «Стрелы», 1965 года. Перечитывает расшифровки. Иногда я слышу, как он шепчет: «124,7... 125,3... сколько же вас там?»

Мне страшно за них. Но я не имею права их останавливать.

Запись №11

Гамбург, 29 апреля 1991 года

Личный дневник

Они уехали сегодня на рассвете.

Я не спал, ждал у окна. «Спектр» выехал из ворот в 5:47 — ни раньше, ни позже. Савельев за рулём, Звонарёв на пассажирском. Градов и Константин сзади, между ними — рюкзак с Кэ.

Я вышел на улицу. Савельев остановил машину, вышел.

— Доктор, — сказал он. — Через месяц, если не дадим о себе знать, считайте, что канал закрыл нас, а не мы его.

— Не смейте так говорить.

— Я должен быть честным. — Он протянул руку. Мы пожали друг другу ладони — крепко, по-мужски. — Спасибо за всё. За лабораторию, за терпение, за то, что не сдали Кэ властям.

— Я сдал бы, если бы он был опасен. Но он — не опасен.

— Никто из нас не опасен, — ответил Савельев. — Пока мы вместе.

Он сел в машину и уехал. Я стоял на пустой улице до тех пор, пока «Спектр» не скрылся за поворотом.

Вернулся в лабораторию. На столе у них остался старый частотомер — первый, самодельный, из Ленинграда. Они его не взяли. Я включил — он показывал 124,7. Фоновый шум. Или прощание.

Запись №12

Гамбург, 7 июня 1991 года

Личный дневник. Они вернулись.

Сегодня в пять утра я снова услышал рокот «Спектра». Выбежал во двор босиком — и увидел их. Грязных, заросших, но живых.

Звонарёв плакал. Градов курил, и рука у него всё-таки дрожала. Константин улыбался — устало, счастливо. Савельев вышел из машины, опираясь на трость сильнее, чем когда-либо, — но стоял прямо.

Кэ выпрыгнул из рюкзака — сам, не дожидаясь. Он был золотистым, почти жёлтым, и вибрировал так сильно, что воздух вокруг него струился.

— Мы закрыли его, — сказал Кэ. — Канал. Не навсегда. Но надолго.

Они вошли в лабораторию. Я налил всем шнапса. Константин рассказал.

Что произошло:

Они добрались до Ленинграда без приключений — границы стали мягче, документы у них были финские, немецкое финансирование помогло. В городе их ждали старые знакомые: участковый Лодейкин (ныне майор, тоже перестроечный, с пониманием), сторож Егорыч (жив, здоров, до сих пор крестится). И новые — группа энтузиастов из Академии наук, которые втайне продолжали исследования аномалий.

Вместе они вышли на финальную точку: подвал Главного штаба, архив тайной канцелярии. Кэ подсказал — именно там хранились настоящие ключи. Не документы. Частоты.

Градов настроил генератор на 125,3. Константин начал эмпатический диалог с Бездной. Кэ стал проводником — его собственная материя резонировала с каналом. А Глеб и Дима страховали с пистолетом и малым излучателем.

— И что? — спросил я.

— Бездна не хотела закрываться, — сказал Савельев. — Она кричала. Теми самыми голосами — «откройте», «хотим жить». Но мы уже знали, что это не все. Те, кто хотел войны, были сильнее. Кэ их перекричал. Он отдал часть себя, чтобы канал схлопнулся.

Кэ согласно мурлыкнул: «Я уменьшился. Но это не страшно. У меня будет время отрасти».

— Канал закрыт? — спросил я.

— Закрыт, — ответил Градов. — Мониторы показывают нули. В Петербурге больше не появляются новые привидения. Старые постепенно рассеются. Им неоткуда подпитываться.

— А Марфа?

— Марфа ушла в тот момент, когда канал захлопнулся, — сказал Константин. — Я почувствовал. Она наконец-то перестала ждать.

Звонарёв развернул карту Ленинградской области — всю в пометках, крестиках, стрелках. Зачеркнул последнюю отметку.

— Всё, — сказал он. — Миссия выполнена.

Запись №13. Заключительная

Гамбург, 31 декабря 1991 года

Личный дневник доктора Хельмута Фогеля. Последняя запись.

Сегодня Новый год. В России его встречают в первый раз после распада Союза — я читал газеты. Теперь там не СССР, а что-то другое. Не знаю, лучше или хуже. Но знаю, что мои русские друзья остались в Гамбурге.

Они не вернулись на родину. Пока. Говорят, что время ещё не пришло. Что там нужно налаживать новую жизнь, а у них здесь — работа, Центр, доверие. К тому же Кэ нужно восстановиться — он всё ещё маленький, бледно-золотой, но уже вибрирует громче.

Мы собрались в лаборатории — вчетвером плюс Кэ. На столе — шампанское, русская селёдка под шубой (Звонарёв научил меня её готовить), немецкие сосиски. Гитар нет, зато есть старый проигрыватель с пластинкой Аллы Пугачёвой.

Савельев поднял бокал.

— За тех, кто не вернулся, — сказал он. — И за тех, кто вернулся.

Мы выпили. Кэ устроился у меня на коленях и замурлыкал. Значит, ему хорошо.

Я оглядел их — уставших, поседевших, но не сломленных. И подумал: через двадцать лет никто не вспомнит ни о Бездне, ни о канале, ни о Марфе. Будут другие страхи, другие чудеса. Но эти четверо и один межпространственный беженец сделали то, что должны были. Не ради славы. Не ради денег. Ради того, чтобы люди в Ленинграде могли спать спокойно.

Я записываю это не для архива. Я записываю для себя. Чтобы не забыть, что наука без сердца — мертва. И что самые надёжные приборы — не иридий и не кварц, а верность.

Они остались в Гамбурге насовсем? Не знаю. Савельев говорит: «Когда-нибудь мы сядем в «Спектр» и уедем. На юг. Там тепло, и нога не болит».

Пусть уедут. Или не уедут. Но я прожил с ними пять лет — и не жалею.

Кэ мурлычет. На часах без пяти двенадцать.

С Новым годом, доктор Фогель.

С новым миром.

Конец записей, конец

Сборник стихотворений Константина «Пограничные строки» Гамбург 1997-2001.

1. Финский залив

Мне снится берег ледяной,

Где сосны в ватниках тумана,

Где первый снег над Невской гранью

Ложится на песок сырой.

И дышит иней, как живой,

Над полустанком полупьяным.

2. Озёра Карельского перешейка

Забытый плёс, гнилые сваи,

Вода