Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

Им лучше, чем четыре года назад. Но я вижу, что они не успокоились. Учёные всегда хотят вернуться к незавершённому эксперименту. Солдаты — закончить бой. А русские — то и другое сразу.

Вчера вечером я застал Савельева в гараже. Он сидел в «Москвиче» с закрытыми глазами и держал руку на панели управления генератором. Я спросил: «О чём вы думаете?» Он ответил: «О инее на граните. О том, как мы не успели».

Я не стал говорить, что успели бы вряд ли. Невозможно закрыть то, что открывалось веками. Им нужен не успех — им нужно прощение. Самих себя.

Добросмыслов всё ещё ведёт переписку с Ленинградом. Знает, что привидения там никуда не делись. Звонарев иногда плачет ночью — стены тонкие. Градов стал пить больше обычного, но держится.

Кэ приходит ко мне в кабинет по вечерам. Мы сидим молча. Он — серый пульсирующий комок, я — старый учёный, который слишком долго смотрел в ту сторону. Недавно он сказал мне: «Вы не жалеете, что приняли нас?» Я ответил: «Нет». Он сказал: «И мы не жалеем».

Я верю ему. Им.

Но иногда я жалею. Потому что знаю: рано или поздно они вернутся в Ленинград. Им нужно закончить. И я не смогу их остановить. И не захочу.

Пусть едут.

Только бы вернулись.

Конец записей

Запись №4

Гамбург, 15 августа 1989 года

Личный дневник доктора Хельмута Фогеля

Сегодня они устроили пикник во дворе. Русский пикник — с гитарой, консервами и чёрным хлебом, который Звонарёв печёт сам (у него получается всё лучше). Савельев сидел на стуле, вытянув больную ногу, и слушал, как Добросмыслов поёт «Миллион алых роз». Градов аккомпанировал на губной гармошке. Кэ свернулся у ног капитана и, кажется, вибрировал в такт музыке.

Я смотрел на них из окна своего кабинета и думал: вот оно, счастье, которого у них не было дома. Простое, без пафоса. Они не беженцы больше. Они — коллеги. Друзья.

А потом Звонарёв вдруг замолчал и спросил: «Доктор Фогель, а вы верите, что наши привидения когда-нибудь исчезнут?»

Я ответил: «Исчезнут только те, которых забудут. А остальные останутся. Как память».

Он кивнул и заиграл снова. Но я заметил, как Савельев посмотрел на восток. Туда, где за горизонтом — Ленинград.

Их работа в Центре стала рутиной. Они выезжают на вызовы два-три раза в неделю: привидения в Гамбурге и окрестностях давно знают «Москвич» и, кажется, даже не боятся его. Один фермер под Любеком рассказал, что его покойная бабушка, появляющаяся в хлеву по ночам, перестала пугать коров после того, как группа Савельева записала её частоту и просто поговорила с ней через Добросмыслова.

— Она больше не плачет, — удивлённо сказал фермер. — Стоит и улыбается. И коровы спокойны.

Мы не «уничтожаем» привидений. Мы даём им голос. Иногда — имя. Иногда — покой.

Кэ называет это «дружбой через границу». Я называю это единственным этичным способом.

Запись №5

Гамбург, 12 января 1990 года

Конфиденциальная записка для совета Центра

Тема: Возможный отъезд русской группы

Я вынужден сообщить, что, по моим наблюдениям, группа готовится к возвращению в СССР. Не немедленному, но неизбежному.

Признаки:

Добросмыслов возобновил активную переписку с Ленинградом. Получает письма от музейных смотрителей, архивистов, старых знакомых. Читает их с выражением, которое я не могу назвать иначе как тоска.

Звонарёв начал собирать запасные части для «Спектра» — не обычные, а дефицитные, те, что не купишь в Европе. Он говорит «для коллекции», но я знаю: он готовит машину к долгой дороге.

Градов перестал пить. Это тревожный знак. Он всегда запивал волнение. Теперь он трезв и спокоен. Слишком спокоен.

Савельев попросил меня обучить его обращению с новыми приборами — портативными детекторами, которых нет в СССР. Он хочет взять их с собой.

Кэ стал тише. Раньше он много разговаривал, спрашивал, наблюдал. Теперь подолгу молчит и смотрит в сторону Эльбы — на восток.

Я спросил Савельева прямо: «Вы планируете уехать?» Он ответил: «Когда придёт время».

Что это значит — не знаю. Но я понимаю: я не смогу их удержать. И не буду.

Их дело не закончено. Они это чувствуют.

Запись №6

Гамбург, 3 марта 1990 года

Личный дневник. Только для себя.

Сегодня ночью мне не спалось. Я спустился в лабораторию — проверить, не оставил ли кто включённый спектрограф. И застал Кэ одного.

Он сидел на столе, перед монитором, на котором была карта. Не Гамбурга. Не Германии. Карта Ленинградской области с отметками — старыми, ещё их, финскими. Места, где они были: Эрмитаж, Лисий Нос, Шлиссельбург, Меншиковский дворец. И новые, незнакомые мне.

Кэ не обернулся, когда я вошёл. Только сказал:

— Мы почти забыли, как пахнет тот берег. Но запах возвращается.

— Вы вернётесь, — сказал я. Это не был вопрос.

— Вернуться можно только один раз. Если вернёшься и не закончишь — обратной дороги не будет.

Я не понял. Или не захотел понимать.

Мы долго сидели молча. Потом Кэ спросил:

— Вы боитесь за них?

— Да.

— И правильно. Потому что с той стороны их ждёт не только Бездна. Их ждёт прошлое.

Он спрыгнул со стола и ушёл в их комнату. А я остался и выключил карту. Но теперь она снится мне.

Боюсь ли я за них? Да.

Но ещё я боюсь за тех, кто остался в Ленинграде. Потому что без этих четверых и одного серого комка привидения обрастают тоской. А тоска — худший из маяков. Она притягивает даже тех, кто не хотел выходить.

Пусть едут.

Только бы застали тот мир, который оставили. И успели закрыть канал до того, как он откроется снова.

Конец записей

Запись №7

Гамбург, 19 августа 1990 года

Личный дневник доктора Хельмута Фогеля

Месяцы летят быстрее, чем я успеваю записывать. В России сейчас смутное время. Я читаю газеты, смотрю новости: Горбачёв, перестройка, распад старого. Добросмыслов сказал вчера: «Границы скоро станут прозрачными. Мы сможем вернуться не как беглецы, а как граждане».

Я спросил: «Вы уже решили?»

Он не ответил. Но его молчание было громче слов.

Группа изменилась за этот год. Звонарёв больше не плачет по ночам — он стал жёстче. Градов, напротив, смягчился, стал чаще улыбаться.