Последний берег - Олег Плескач

что-то вроде «проклятых пустошей». Путь закрывал занавес непроглядного тумана — плотный, непроглядный, отгородивший остров от мира. Издали он казался почти неподвижным, но стоило приблизиться, как в лицо ударял ледяной ветер. С каждым шагом холод становился сильнее, пока не превращался в настоящую бурю. Там, внутри, ревела вьюга, трещал лютый холод, и обратно уже никто не возвращался. Стоило переступить эту белую границу, как туман смыкался вокруг со всех сторон, превращаясь в бушующую ледяную мглу. Обратно из этого облака никто не возвращался.

Охотники ходили на разведку и на юг, когда море замерзало, и на восток, и на север. Дальше тридцати-сорока километров — зловещий туман шевелящейся и гудящей стеной поднимался до небес.

Про странную и жуткую аномалию, окружавшую полострова, поселенцы узнали лишь на второй год жизни в своем новом прибежище. О ней рассказали охотники, ходившие в разведку, но Максим эту историю вместе со всеми не слышал, так как лежал дома с шиной на ноге. Ему потом ее рассказал Влад, успевший с теми охотниками сдружиться и ходивший тогда вместе с ними:

— Пройдешь полдня на север от Посёлка и видишь на горизонте что-то типа занавеса — высоченного и бескрайнего. А оттуда — гул и свист. Чем ближе подходишь — тем холоднее. И по суше, и на юг по воде — одно и то же. Реально занавес. Летом, по воде, на шлюпках пытались пробраться — начинаются льды и та же хрень на горизонте, натурально — занавес.

— А как ты-то выжил, если ходил туда и все это видел? — недоумевал Макс.

— Мы разделились — я с корешем остался снаружи, метрах в трех, а четверо пошли вперед, прямо в этот туман. Ведущий себе к поясу веревку привязал, остальные за нее взялись, а за другой конец веревку держим мы. Договорились — если через пять минут они не вернутся, тянуть веревку на себя. Мужики собрались с духом, кто перекрестился, кто три раза сплюнул, и вошли в это белое «никуда». Стоим, ждем их, веревка натянута — значит, еще идут. Прошло пять минут. Мы сначала просто подергали веревку — в ответ с той стороны никто не подергал, и мы потянули на себя. То есть, я тяну, а кореш ружье взял и прицелился туда, куда веревка уходила. Тяну-тяну, поначалу веревка нормально идет, не быстро, но и не очень туго — ясно, что она к человеку привязана, но силой ее никто не удерживает. Тянул я долго, под конец стало туго, я потянул сильнее. И вдруг в последний момент веревка вылетает из тумана прямо на меня. Я аж навзничь завалился. Одна веревка — и никого. Причем, веревка целая, как новая, необрезанная, будто ее просто из рук выпустили.

— То есть, они сперва возвращались обратно, а в последний момент бросили ее и испарились?

— Выходит, что так. Хрен его знает. И ведущий как будто за секунду ее от себя отвязал. Мы даже кричать не стали — буря так ревет, что и выстрела не услышишь. А стрелять мы туда и не пробовали.

— А прикинь, вы бы начали стрелять, и на вас бы вывалились их простреленные тела? Как в фильме ужасов каком-нибудь.

— Мы вернулись, а когда пошли в следующий раз, договорились тянуть через минуту, а не через пять. Пошло четверо по веревке вперед, а через две минуты вернулись — все лица краснющие, обмороженные. Тот, что впереди шел, сказал, что прошел сто шагов, и с каждым шагом все холоднее, а под конец и вовсе, будто в жидкий азот ныряешь. И вдоль всего острова так — что от нас, что от Деревянных Гор, что от столицы. Только от столицы путь заказан на запад, а не на восток, как у нас. А так — что к югу, что к северу, одинаково. Вот так! Жители других поселков тоже пытались пройти, много раз пытались, много смелых ребят потеряли и по итогу на эту затею забили. Хотя все поселки высылают отряды — патрулировать местность, граничащую с этой «стеной».

Максим эту историю запомнил, но сам пойти туда не решался. Он иногда ходил на охоту, но до окраин пригодной для жизни территории так и не доходил. Сначала родители отговаривали, а потом и самому расхотелось.

Все родители в глубине души считают своих детей беззащитными малышами. Даже когда те уже взрослеют и сами становятся родителями. Со вторым Максим не спешил, но первое от него не зависело. Еще дома, в прошлой жизни, он догадывался, что это в будущем начнет мешать, но сделать ничего не успел. Теперь же, в экстремальных условиях, когда он, казалось бы, должен был быстро повзрослеть и окрепнуть, как личность и как мужчина, он не смог добиться этого в полной мере. Конечно же, ему напрямую ничего не запрещали, но он понимал, что не принадлежит самому себе. Вкрадчивый, негласный, но неусыпный надзор старших он чувствовал даже далеко от дома, за пределами поселка, когда ходил на охоту или в разведку. Эта теплая, но удушающая забота стала частью его личности. Он сам не мог четко сформулировать эту проблему, но слышал, что в психологии это называется неполной сепарацией. Последние два года он проживал в отдельной палатке, но стояла она рядом с родительской избой, и волей-неволей он жил на два дома. Взрослым и самостоятельным его признавали все, кроме него самого и его семьи. Друзья, возможно, замечали это, но значения не придавали. Он и самому себе не мог ответить на вопрос, что же мешает ему стать отдельной личностью, но мягкую клетку, созданную отчасти им самим, отчасти обстоятельствами, он так и не мог покинуть полностью, будто оставаясь одной ногой внутри, а другой — снаружи.

В какой-то момент Максим даже задумался о переезде в другой поселок, но понимал, что никому там не нужен. Можно было еще уйти в «коммуну» — маленькую, никому не угрожавшую деревушку чуть севернее, где собирались те, кто не хотел жить по общим правилам, кого изгнали из своих поселков, и те, кто просто не нашел себя. Эти люди разорвали связи с бывшими соседями и стали независимым поселением. Соседний Надежный такой политике был не рад и хотел было силой присоединить отделившихся бывших сограждан. Но с Деревянных Гор заявили, что поддержат коммуну в случае войны с Надежным. И власти Надежного, скрепя сердце, все же признали независимость коммуны. Жило там человек пятнадцать-двадцать, в том числе несколько детей, и все были равны. Была это самая