Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

Богданович и моя любимая и моя ненаглядная Глафира Митрофановна. Она сидела рядом, положив руку на округлившийся живот, и смотрела в окно на однообразные заснеженные пейзажи Подмосковья.

По дороге мы заехали в Центральную Кремлёвскую больницу. Именно там Глаша простилась с Акулиной, прежде чем отправиться на встречу со мной. Мне рассказали, как она рвалась вместе со всеми, но никто не знал, чем обернётся подобный контакт со Всадником Апокалипсиса. Поэтому рисковать не стали.

Со времени обретения ведьмовского дара, Акулина его весьма укрепила и преумножила, а разработанные Глашей целительские конструкты, позволяли ставить больных на ноги буквально за какие-тол мгновения. В белом халате сестры милосердия, она казалась своей в этих больничных стенах. За то короткое время, что она провела в ЦКБ, половина койко-мест лечебницы опустела.

Глафиру я тоже оставлял здесь, в родильном отделении, под присмотром дочери и врачей-акушеров. На таком сроке беременности (да еще и ребёнок у нас особый) ей лучше поберечься.

— Прости меня, — выдохнул я, прижав ладони любимой к своим щекам.

Её руки были еще холодные от мороза. Сердце сжалось в комок. Оставить её сейчас, накануне рождения нашего ребёнка, когда за нами по пятам идёт сама Война… Это было выше моих сил. Но и ждать я не мог. Предупреждение Смерти нельзя было игнорировать. Каждая минута промедления могла стоить целого мира.

— За что простить, Ром? — Она улыбнулась, хоть в её глазах стояли слёзы, но голос не дрожал. — Иди. Закончи уже это дело раз и навсегда. Чтобы наш ребёнок родился в счастливом мире. А мы тут с Акулинкой сами управимся — мы сильные.

Мы обнялись на прощание, долго и крепко. Я чувствовал под ладонью движение нашего сына, он тоже желал мне удачи в предстоящем бою. И это придавало мне сил. Неподалеку, укрывшись от чужих глаз в темном уголке, прощались и Ваня с Акулиной.

Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, и шептали что-то, что было слышно только им двоим. На лице Вани застыла суровая решимость, смешанная с бесконечной нежностью. Акулина в белом халате казалась хрупкой снежинкой, но ее взгляд горел неугасимым огнем — она провожала своего воина и была готова ждать его столько, сколько потребуется.

Мы вышли из больницы втроем: я, Ваня и профессор Трефилов. Вольгу Богдановича мы оставили с Глашей — лучшего охранника с опцией «няньки» было не сыскать. Отец Евлампий с митрополитом Алексием расстались с нами еще раньше. Морозный воздух обжег легкие, словно напоминая, что мир вокруг — не сон, а суровая реальность.

Черная «Эмка» ждала нас у подъезда, а из её выхлопной трубы валил густой пар. Шофер, краснощекий детина, молча кивнул, приветственно тронув козырёк фуражки, которую он носил, не смотря на приличный мороз.

— Куда, товарищи? — спросил он, когда мы расселись в салоне.

— В Кремль, — произнёс Ваня, первым усаживаясь в салоне рядом с водителем.

Можно, конечно, было бы и дойти пешком — от Кремлёвской лечебницы до Кремля — рукой подать. Но я не стал спорить, опускаясь на заднее пассажирское сиденье рядом с Баженом Вячеславовичем.

Машина тронулась, выезжая со двора больницы на заснеженные улицы Москвы. Город жил своей обычной, напряженной военной жизнью. Люди спешили по делам, они даже не догадывались, что прямо сейчас мимо них, едут те, от кого зависит, будет ли у них завтра. Голод и Война уже здесь, они уже среди нас, они дышат в спину каждому, шепчут на ухо злые мысли, сеют раздор и отчаяние самыми простыми и самыми незначительными способами.

Машина плавно катила по заснеженным мостовым, оставляя за собой две темные полосы на белом утреннем насте. Я смотрел в окно на мелькающие лица прохожих — усталые, озабоченные, суровые, но не сдавшиеся, несмотря на все трудности. Они не видели тени, ползущие за ними по стенам, не слышали шепот сомнений, который подтачивал их волю изнутри. Голод и Война обрели форму, стали почти осязаемыми, и их дыхание уже покрывалось инеем на замерзших стеклах. И я это чувствовал — всё-таки я до сих пор оставался Первым Всадником, только с «человеческим лицом».

— Как Владыко? — нарушил молчание Трефилов, поправляя пенсне и поглядывая на часы. — Что собирается предпринимать дальше?

— Он и отец Евлампий уже должны были сообщить о наших предположениях Патриарху, — отозвался Ваня, не оборачиваясь. Прямо с утра святые отцы начинают регулярное освящение городов — ставят «духовный барьер». Пусть на самих Всадников это не окажет существенного влияния, но умы простаков — обретут вполне реальную защиту.

Профессор согласно хмыкнул.

— Временами «материя мысли» куда уязвимее «материи плоти». Одна зараженная идея, пущенная в энергоинформационное поле, — мудрёно завернул Бажен Вячеславович, — способна погубить целую цивилизацию. И наш противник это прекрасно знает.

«Эмка» свернула к Боровицким воротам. Часовые, закутанные в тулупы, узнали и машину, и водителя, и профессора с Ваней, пропустив нас без лишних вопросов, лишь проверив документы. Мы вышли из машины, и ледяной ветер с Москвы-реки ударил в лицо, словно проверяя на прочность. Я потянул носом воздух и почувствовал не только морозный дым и гарь от печных труб, но и нечто иное — густую, тяжелую и гнетущую энергию.

— Чуешь, Ром? — тихо спросил Ваня, переглянувшись с профессором, и его лицо стало еще суровей.

— Да, — кивнул я. — Всадники уже здесь. Ближе, чем я думал — их эманации не перепутать ни с чем.

Это был «запах» Войны. Возможно, в данный момент физически он был уже далеко отсюда, но его разрушительное воздействие ощущалось в полной мере. Оно витало повсюду, как миазмы над болотом: горьковатый дым сожженных городов, привкус железа и пепла на языке, слышный лишь нам, незримый смрад страха и ненависти. Оно медленно, но верно, пропитывало стены древнего Кремля, цеплялось за шинели солдат, мутило разум слабых духом простаков.

— Не он один, — добавил я, сжимая пальцы в перчатках. — Голод шагает с ним рука об руку. Чувствуешь, как сосет под ложечкой? А ведь мы недавно перекусили. Это его влияние, Третьего Всадника. Это «пустота», которая требует заполнения любой ценой.

Да, Война и Голод уже вели свою битву, и полем боя были человеческие души. Где-то прямо сейчас, в этой же точке города, мать, стоя в очереди за хлебом, из-за лишней крошки возненавидит соседку, где-то новобранец, еще не видевший фронта, будет трястись от страха, где-то…

Профессор Трефилов, тяжело дыша, вытер запотевшие стекла пенсне.

— Концентрация «энергии Апокалипсиса» нарастает. Нам с Ваней удалось собрать на базе прибор, регистрирующий её активизацию. Правда, тогда ты, — он повернулся ко мне, — был еще Всадником. Они будто готовятся к