Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

— Так точно, товарищ Сталин. Ошибок не будет, — ответил я, и древняя сущность внутри меня, холодная и безжалостная, впервые за вечер одобрительно шевелилась.

Предстояла охота на тех, кто так или иначе нарушил его планы и попытался выйти из-под контроля. Такого Первый Всадник не прощал никому. И, даже находясь практически в положении пленника в моей голове (хотя, если честно признаться, я уже не мог четко отделить, где кончается моё «я» и начинается его «я»), он был готов договариваться и иди на компромиссы. И я это четко уловил.

В этом стремлении мы могли стать союзниками. Временными, шаткими, но союзниками. И его желание поквитаться с теми, кто посмел пойти ему наперекор, совпадало с моим желанием спасти свой народ. Это был бы странный, чудовищный симбиоз, но он бы сработал. Я должен был этого добиться. И я это сделаю!

Сталин внимательно наблюдал за мной, и я видел, как его взгляд скользит по моему лицу, будто пытаясь прочесть, что было скрыто под маской моей невозмутимости. Он словно чувствовал произошедшую во мне перемену, произошедшую в этот момент.

— Хорошо, — наконец произнёс вождь, нарушая тишину. — Товарищ Берия получит всэ нэобходимые указания. У вас есть трое суток на прэдварительную подготовку опэрации. Докладывать лично мне. Ежедневно. Опэрация будэт носить кодовое наимэнование… — Иосиф Виссарионович на мгновение задумался. — «Погост», — наконец выдал он, лукаво усмехнувшись в усы. — Давайте, товарищи, ужэ закопаем, наконэц, всэх наших врагов!

— Так точно, товарищ Сталин! Обязательно закопаем! — ответил я.

— Тогда, нэ буду вас большэ задэрживать, товарищи. Дэл у нас много.

Выходя из кабинета, я ощущал между лопаток тяжелый взгляд Вождя. Он сделал свою ставку на операцию, которая граничила с безумием. И на человека, в котором смешалось такое, что сам чёрт ногу сломит: и силы древних божеств, и сознание Первого Всадника.

Мы двинулись всей командой по длинному коридору, и с каждым шагом меня одолевали сомнения. Справлюсь ли я? Берлин… Третий рейх… Это была не просто вражеская столица. Это был новый центр силы, средоточие Тьмы, довлеющее над нашим миром и притягивающее всех, кто жаждал им обладать, либо разрушить.

И там, в самом его сердце, грёбаные колдуны Вилигут и Левин дергали за ниточки, сами не понимая, каких монстров они привлекли. Но скоро, очень скоро мы встретимся. И они узнают, каково это — превратиться из хищников в жертву. И их смерть уже шла за ними по пятам. Моими размеренными шагами.

Отойдя подальше от кабинета вождя, профессор Трефилов, наконец, выдохнул и повернулся ко мне.

— Роман, вы сошли с ума! Берлин… Это же чистое самоубийство! Если у тебя ничего не выйдет и тебя возьмут… — Он с ужасом посмотрел мне в глаза. — Ты же понимаешь, что они с тобой сделают?

— Я прекрасно понимаю, на что иду, Бажен Вячеславович. — Но иного выхода, как нам сдержать фрицев, заручившихся поддержкой Всадников, у меня нет.

Трефилов лишь бессильно махнул рукой.

— Рома, возьми меня с собой, — неожиданно произнёс Ваня, — я тебя подстрахую. Я ведь теперь необычный простак — вломим фрицам так, что мало не покажется

Я положил руку на его плечо:

— Спасибо, друг! Я буду обязательно иметь это ввиду, — максимально уклончиво ответил я, поскольку соблазн взять Чумакова помощником у меня был.

Попутно мы решили заглянуть в «резиденцию», выделенную Патриархии в Кремле. В коридорах было немноголюдно, но везде царила какая-то особая суета, словно перед решающим сражением. Дверь в кабинет, куда меня привел Ваня, была приоткрыта. Из-за нее доносился тихий, но властный голос Владыки Сергия:

— … а потому освящение необходимо начать с самых крупных заводов и фабрик. Голод находит лазейку именно там, где усталость и лишения ощущаются сильнее всего. Он сеет слабость среди рабочих, подрывает тыл вернее любой диверсии! А Ленинград — он там сейчас чувствует себя полновластным хозяином.

Мы вошли. Владыко и отец Евлампий стояли над картой Москвы, усеянной цветными флажками. Увидев нас, патриарх прервался и оглядел меня мудрыми пронзительными глазами.

— Роман, — тихо произнес Владыка, и в его голосе было нечто такое, что заставило даже Трефилова замереть на пороге. — Подойди, сын мой.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Глаза Патриарха, глубокие и всевидящие, изучали меня без осуждения, но с безмерной скорбью. Он видел все. Не только то, кем я был — оружием, Всадником Апокалипсиса, сокрушающим миры. Но и то, кем я стал — одарённым, вернувшим свою человечность и сохранившим свою бессмертную душу.

— Я смотрю на тебя и вижу бурю в твоей душе, — продолжил патриарх Сергий. — Вижу разрушения, что ты несёшь в себе, и свет, что не даст этому случиться. Мне сказали, что ты сумел обуздать Всадника… Но теперь я вижу это сам. Ты совершил небывалое и немыслимое — вернул себе то, что казалось навсегда утраченным.

Он не спрашивал, как это произошло. Он просто констатировал факт, словно читал в моей душе, как в раскрытой книге.

— Да, Ваше Святейшество, — голос мой звучал хрипло. — Я вернулся.

— Ты выбрал свой путь, — старец тихо улыбнулся. — И сделал свой выбор, что порой тяжелее любой битвы. Война с врагом внешним — ничто перед войной с врагом внутри себя. Ты вступил на эту стезю. И ты не сломался.

Он сделал шаг ко мне, его старческие, исчерченные прожилками руки поднялись. В одной он сжимал небольшой складень, в другой — крест.

— Наклонись, чадо.

Я повиновался, опустив голову. Воздух вокруг застыл, и все в кабинете замерли, затаив дыхание. Прохладная, сухая рука Патриарха легла мне на темя, а затем он осенил меня крестным знамением.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Благословение Господне на тебя, воин. На труды твои и на путь твой, сколь тернистым бы он ни был. Да укрепит тебя Господь в борьбе не только с порождениями ада, но и с тем адом, что ты носишь в собственной душе. Да не угаснет в тебе искра человеческая. И да вернешься ты к нам не только с победой, но и с миром в сердце своем. Аминь.

От его пальцев, от прикосновения креста ко лбу разлилось странное ощущение — не тепло, не холод, а некое всепроникающее спокойствие. На миг смолк голодный вой Всадника в моем сознании. На миг отступили тени прошлого. Я был просто человеком, с израненной душой.

Я выпрямился, встретившись с его взглядом. В его глазах стояло понимание и та бесконечная, всепрощающая любовь, на которую