Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

— Как прошел разговор с наркомом? — хрипло поинтересовался он.

— Пока никакой конкретики, — мотнул я головой, — приказал отдыхать.

— Да, видок у тебя, прямо скажем… — Покачал головой Ваня, беря меня под локоть, будто опасаясь, что я рухну в снег прямо здесь. — Тебя бы, да в санаторий на Черном море, недельки на две — на три. Идём, хоть чего-нибудь горяченького в тебя вольём. Слышал, что сегодня щи в столовой просто отменные.

Он повёл меня по длинному, слабо освещённому коридору, пахнущему свежим деревом, махоркой и варёной картошкой. За моё вынужденное отсутствие база значительно приросла новыми строениями. Мы вошли в небольшую дверь, над которой висела табличка «Столовая № 2».

Помещение оказалось небольшим, на десяток простых деревянных столов со скамейками. С потолка тускло горела одна-единственная лампочка под абажуром из газетного листа. За стойкой хлопотала пожилая женщина в белом халате и косынке, переговариваясь с парнем-поваром, что-то помешивавшим в огромной кастрюле. В воздухе стоял плотный, уютный и до боли душевный запах тушёной капусты, ржаного хлеба и чего-то молочного.

— Не смотри, что просто и неказисто, зато от души! — Ваня хлопнул меня по плечу, усаживая за свободный стол.

Через минуту передо мной стояла жестяная миска с дымящимися щами, ломоть чёрного хлеба и алюминиевая кружка с чем-то молочным — то ли простоквашей, то ли жидким творогом. Еда была простой, сытной, пахла домом и миром, которого у нас не было. Я взял ложку, почувствовав, как слюнки потекли от одного аромата.

Я еще не успел разделаться с этими прекрасными наваристыми щами, как волна усталости накрыла меня с новой, сокрушительной силой. Веки налились свинцом, ложка стала невыносимо тяжёлой. Сознание поплыло. Я видел, как Ваня что-то говорит, двигает губами, но до меня долетали лишь отдельные обрывки слов: «…отъелся… отдых… спи…»

Голова моя дёрнулась, я едва не ткнулся лицом в миску. С трудом «поймал» себя, выронив ложку их ослабевших пальцев. Она с грохотом упала на стол.

— Э-э-э, браток, — встревоженно подскочил ко мне Ваня. — Это ты чего удумал? Да ты совсем с ног валишься!

Я хотел сказать, что всё в порядке, что я сейчас сам доползу до кровати, но вместо этого издал лишь какое-то нечленораздельное мычание. Мир сузился до тоннеля, на другом конце которого было лицо Вани.

— Ладно, всё, приехали, — решительно заявил он, подставляя мне плечо, — потом доешь. Давай-ка пошли.

Он подхватил меня под мышки, легко, почти на руках, оторвал от скамейки и поволок к выходу. Я бормотал что-то про недоеденные щи, но Ваня только отмахнулся:

— Натощак спать полезнее. Выспишься — десять таких порций умнёшь.

Он почти волок меня по коридору, поддерживая чтобы я не свалился. Он открыл дверь в небольшую комнату, где стояли две железные койки. Одна была застелена, на второй лежал аккуратно сложенный казённый комплект белья.

— На сегодня это твои хоромы, — сообщил Ваня, усаживая меня на койку. — Пока раздевайся, а я постель расстелю…

Руки мои плохо слушались, но я кое-как сумел стянуть гимнастёрку через голову. А вот сапоги стянул с меня Ваня. Я не сопротивлялся — силы меня окончательно оставили. Последнее, что я почувствовал — грубоватую ткань холодной подушки под щекой.

И провалился. В тёмную, бездонную, безмолвную пустоту, где не было ни голосов, ни кошмаров, ни Всадника. Только тишина и полное, абсолютное забвение. Но тишина и забвение не продлились долго.

Сначала пришли запахи. Едкий, химический душок гари и раскалённого металла, перемешанный со сладковатым и тошнотворным ароматом горелой плоти. Он въедался в ноздри, пропитывал легкие, не оставляя сомнений — это запах смерти. Индустриальной, массовой, поставленной на конвейер.

Потом пришли звуки. Не зов пустоты, который я знал, а совсем другой. Нарастающий, пронзительный, леденящий душу вой. Как сирена, но на октаву ниже, тяжелее, словно сам ад затрубил в свою «Иерихонскую» трубу. И под этот аккомпанемент — скрежет металла, хруст ломаемых костей, приглушенные вопли, тонущие в гуле какого-то чудовищного механизма.

Я стоял на краю. Под ногами расстилалась бездна, но не пустота. Она была наполнена движением. Конвейерные ленты, уходящие в темноту, уставленные не деталями, а людьми. Люди двигались в одном направлении — к гигантским, дымящимся печам. Механические манипуляторы с грубыми клешнями хватали их, не разбирая — мужчин, женщин, стариков, детей — и швыряли в ненасытные жерла. Всплеск пламени, короткий, заглушенный вой крик — и печь ждала следующую порцию.

Это и была война. Не та, что на картах в кабинете Берии, а её истинная, чудовищная суть. Беспрерывная, всепоглощающая машина смерти, перемалывающая человеческие жизни в кровавую кашу и пепел. И я был её частью.

Я посмотрел на свои руки. Они были из черного, но раскаленного докрасна металла. Из моих пальцев, словно когти, выдвигались острые лезвия, с которых капала в бездну дымящаяся вскипающая кровь. И я был частью этого чудовищного конвейера и моей задачей было уничтожение. Окончательное и бесповоротное.

«Видишь? — прозвучал у меня в голове голос, но на этот раз не язвительный и не обволакивающий. Он был холодным, как сама сталь, и острым, как отточенное лезвие. Голосом самой машины. — Это и есть наша истинная работа. Наше призвание. Уничтожать всё живое!»

Я пытался отшатнуться, но не мог. Мои стальные ноги были вварены в платформу конвейера. Я был прикован к этому кошмару, стал его неотъемлемой частью.

«Они все придут сюда, брат, — продолжал голос. — Все, кого ты знаешь. Иван. Профессор. Твоя жена… Всех их ждёт один путь. Конвейер не различает лиц. Он только потребляет. Прими это. Стань этим. И тогда ты будешь силён. Силён по-настоящему».

Печь передо мной разверзлась, и в её адском пламени я увидел их лица и их тела, двигающиеся на чудовищном транспортёре смерти. Искажённые ужасом, зовущие меня, умоляющие о помощи. И я, машина для убийства, поднимал свою металлическую клешню, чтобы бросить их в огонь.

Я закричал. Или попытался. Но из моей стальной глотки вырвался лишь тот же пронзительный, промышленный вой, что висел над всей этой безумной фабрикой смерти. Я дернулся всем телом, пытаясь вырваться, и…

…открыл глаза.

На меня смотрел потолок, залитый тусклым утренним светом из единственного окна. В груди бешено стучало сердце, тело было покрыто липким, холодным потом. Я лежал на железной койке, в комнате на базе энергетиков. Руки были моими, человеческими, сжатыми в беспомощные кулаки.

Из кошмара меня вырвал привычный и до боли знакомый земной звук — оглушительный храп. На соседней койке, укрытый шинелью, мирно спал Иван. Его лицо было спокойным, простым и безмятежным. Кошмары его не