Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

— Спасибо, Владыко! — сказал я, и слова показались до смешного недостаточными для того, что я почувствовал.

— Не благодари. — Он положил руку мне на плечо. — Иди. И помни — каким бы монстром ты ни становился ради других, внутри ты всегда должен оставаться тем, кто стоит сейчас передо мной. Тем, кто способен принять благословение. Тем, кому оно нужно. А теперь — иди…

Отец Евлампий молча протянул мне маленькую иконку Николая Чудотворца. Я взял ее, сжал в ладони. Он был прав. Это было нужно. Оказалось, что нужно до боли. Хоть я и не сказал бы, что стал истинно верующим. Да, существовали демоны, существовал Ад, с тем самым Люцифером.

Возможно, что существовали и ангелы с Небесами, но с ними мне встречаться не довелось, если не считать встречи с поддельным архангелом, в которого превратился Раав. Однако, ничего сверхъестественного я в этом не усматривал. Да и сам я уже успел побывать и попаданцем-путешественником во времени, и ведьмаком, и языческим божеством, и Всадником Апокалипсиса.

Так что удивить меня чем-нибудь из ряда вон выходящим, вряд ли получится. Но благословение патриарха действительно придало мне сил. Я сунул иконку в нагрудный карман, поближе к сердцу. Не от внезапно нахлынувшей веры, а как напоминание. Как якорь, который должен будет удерживать меня на плаву в те моменты, когда мой сосед по голове будет пытаться снова меня поглотить.

Патриарх Сергий взглянул на отца Евлампия, и тот почти незаметно кивнул. Разговор был окончен. Мне было ясно дано понять — меня приняли. Не как необходимое зло, не как оружие, которое можно направить на врага, а как человека. Со всей его болью, ошибками и сложным тернистым путем, которым мне приходилось идти.

Мы молча вышли из кабинета Патриарха. Отец Евлампий шел рядом, не произнося ни слова. Он не пытался расспрашивать или давать советы, но я не мог не спросить:

— Отец Евлампий… Он действительно верит, что я могу это контролировать? Что я… что его благословение что-то изменит?

Священник обернулся. Его умные, внимательные глаза смотрели на меня без притворства.

— Он верит не в то, что ты можешь контролировать, а в то, что ты должен это контролировать. И это огромная разница, сын мой. Он благословил не твою силу. Он благословил твою борьбу. Твою решимость оставаться человеком вопреки всему.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как старые раны на душе заныли с новой силой. Священник был прав: раньше я был инструментом, смертельным оружием. И терять мне было нечего. Теперь же я вернул свою человечность и свою душу.

Я кивнул, сжимая иконку в кармане так, что края её впечатались в ладонь. Отец Евлампий был прав. Теперь я боялся. Боялся потерять то, что с таким трудом обрёл. Боялся того зова пустоты, что до сих пор звучал на задворках сознания, того голоса, что шептал о простых решениях и всесокрушающей силе.

Священник проводил меня до выхода. На прощание отец Евлампий положил руку мне на плечо, повторив жест Патриарха.

— Возвращайся с миром, воин. С победой. Живым.

Я, Ваня и профессор Трефилов вышли на улицу. Город жил привычной военной жизнью, люди спешили по своим делам, верили в нашу скорую победу, полностью отдавая себя для её достижения. Я смотрел на них и чувствовал острое, почти физическое желание быть одним из них. Простым обычным смертным простаком, а не тем, кто несёт в себе древнее проклятие и силу, способную смешать мир в кровавую кашу.

«Наконец-то этот бред закончился, — неожиданно раздалось в сознании, когда я выбрался на улицу. Я невольно вздрогнул. Впервые голос Всадника звучал так отчётливо. Раньше это было похоже лишь на поток каких-то чувств и смутных желаний. А сейчас он обращался именно ко мне. — Все эти иконки, молитвы… Они действительно верят, что какой-то кусок дерева и несколько слов помогут тебе удержать меня?»

Я стиснул зубы, стараясь не выдать внутренней борьбы Ване и профессору, идущих рядом.

«Ладно, не корчи из себя страдальца. Я не собираюсь сейчас с тобой бороться. Наоборот, я предлагаю… перемирие. И в дальнейшем, если мы с тобой выживем, я постараюсь сменить сосуд…»

«Как-то верится с трудом».

«Послушай, брат, — его тон стал почти заговорщическим, — не против, если я буду тебя так называть — мы же были единым целым?»

«Легко, братишка», — мысленно рассмеялся я.

«Ты получил, что хотел. Свою человечность. Свою драгоценную душу. Ты первый, кому удалось её отстоять. Что ж, поздравляю. Но теперь у тебя опять есть что терять. И это делает тебя уязвимым».

В горле комом встала горечь. Он был прав. Ужасающе прав — мне было, что терять.

«А у меня, — продолжил он, и в его бесстрастном голосе я услышал тщательно скрываемые нотки ненависти, — есть кое-какие неоконченные дела — Война и Голод. Они думают, что могут безнаказанно отправить меня в небытие? Что могут отнять у меня мою силу!»

Образы отринувших его Всадников вспыхнули в моем сознании: двое других, таких же, как он, древних и беспощадных сущностей. Я чувствовал его ярость, кипящую, как лава.

«Я хочу возмездия. И я готов идти с тобой на уступки. Заключим сделку, брат. Ты даешь мне наказать их. Отдать им сполна за предательство. А я… я помогу тебе в твоей битве. Мы будем действовать вместе, а не друг против друга. Ты станешь сильнее. Много сильнее. Что скажешь, брат?»

Я сбавил шаг, чуть приотстав от своих спутников. Предложение было более чем заманчивым. И более чем опасным. Это как договор с дьяволом, только с дьяволом, живущим у тебя в голове.

«Я подумаю», — мысленно бросил я ему, хотя был уверен, что соглашусь. Но не стоило так явно показывать это «пассажиру» в моей голове.

В ответ он только тихо засмеялся, и этот звук болезненно отдался у меня в висках.

«Я подожду. Ты передумаешь. Когда поймешь, что одного человеческого упрямства и серебряного образка тебе не хватит для победы».

Глава 24

Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Мой внутренний диалог с Всадником хоть и оставил горький привкус и тяжёлую усталость, но у меня появилась надежда, что почти невыполнимая миссия по устранению двух нацистских ублюдков-колдунов, уже не столь нереальна, как казалось до этого.

Воздух, пахнувший угольной гарью от топившихся печей, казался густым и неприятным. Даже свежевыпавший снег не мог перебить этого ощущения. Я хотел одного — добраться поскорее до базы, рухнуть на койку и выключиться, хотя бы на несколько