Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

Воцарилась тягостная тишина. Даже Ваня перестал дышать. Профессор Трефилов замер, держась за пенсне дрожащей рукой.

Сталин медленно поднялся из-за кресла. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Нэт! — прозвучал категоричный отказ. Даже нэ думай — этот вариант мы нэ рассматриваем.

— Но Иосиф Виссарионович! — не выдержал я. — Это единственный верный шанс! Они не посмеют ослушаться своего Предводителя! Я смогу их контролировать, смогу…

— Сможешь ли? — перебил он меня, и его голос стал ледяным. — Ты только что вэрнулся… Я видэл, кем ты был до этого… я видэл эту… пустоту в твоих глазах. Первый Всадник — это уже не ты, а нечто иное. Мы нэ можем так рисковать! Нэт, товарищ Чума!

Он подошел ко мне вплотную, и его знаменитый пристальный взгляд снова пробуравил меня насквозь.

— Я только что обрел своего верного товарища. Я нэ отдам его обратно этим тварям. Это приказ! Понятно?

— Так точно, товарищ Сталин, — тихо ответил я, и древняя сущность внутри меня с негодованием отступила и вновь затихла где-то в уголке моего сознания.

Вождь кивнул, и его взгляд смягчился.

— Хорошо. Ми будэм искать другой путь… А Смерть? — неожиданно спросил он. — Он ведь не с ними? Зачем бы ему тогда предупреждать нас?

Во мне снова зашевелилась нечеловеческая часть меня, но я её легко подавил. Похоже, наше противостояние и моя дальнейшая победа лишила Первого Всадника большей части его сил.

— Смерть… не на их стороне. Он вне сторон — пытается поддержать хоть какой-то баланс, который сейчас нарушен. Но без Первого Всадника он их сдержать не сумеет. А вот если Первенство в этой четверке перейдёт к Войне… Концу Света точно быть!

Глава 23

Сталин глубокомысленно выпустил клуб дыма из трубки, обдумывая сказанное мною.

— А ми можэм на нэго рассчитывать в нашем противостоянии с Войной и Голодом? — спросил он наконец.

— Смерть… — теперь уже задумался я. — Он всегда был особым случаем, — начал я, тщательно подбирая слова. — Он не стремится к разрушениям и страданиям, как Голод или Война. Он — наоборот, стремится их облегчить, даруя вечный покой. Смерть — конечная точка существования живых биологических организмов, необходимый порядок.

Я бросил взгляд на Иосифа Виссарионовича, и на своих верных соратников — все слушали меня внимательнейшим образом, стараясь ничего не упустить. Ведь откровения того, кто сам побывал в шкуре Всадника — дорогого стоят. Такой исповеди не услышь нигде и никогда.

— Но сейчас баланс нарушен, — продолжил я. — Бесконечные и неконтролируемые смерти, порождаемые Войной и Голодом, — это совсем не то, к чему стремится Смерть. Это извращение самой его сути. Он предупредил нас потому, что этот раскол угрожает существованию всего сущего, включая его самого. Если Война и Голод поглотят мир, Смерти просто не останется работы. Всё превратится в бессмысленную, вечную агонию.

Сталин глубоко затянулся, а затем медленно выпустил дым к потолку, который расплылся там сизым облаком.

— Значит, у нас есть нэобычный союзник. Или, по крайнэй мерэ, ситуативный попутчик, — уточнил он. — Это можно как-то использовать.

— Можно, — согласился я. — Я глубоко сомневаюсь, что он будет сражаться за нас. Но он может… «уравновесить чаши», не более того. Главная битва ляжет на наши плечи.

Профессор Трефилов поднял подрагивающую руку.

— Иосиф Виссарионович, товарищи, если позволите…

Сталин молча кивнул:

— Говоритэ, Бажэн Вячеславович.

— Для начала нам нужно противопоставить их энергии нечто равное по силе, но обратное по сути. Не отчаяние, а надежда. Не страх, а ярость. Не покорность, — Трефилов посмотрел на меня поверх пенсне, — а жертвенность. Силу духа, товарищи. Неосязаемую, но реальную. Это ослабит их в момент наивысшей активности и даст нам шанс нанести ответный удар. Но для этого нужен «фокус», некий… «символ», который и соберет эту энергию.

Все взгляды снова обратились ко мне.

— Нужен тот, — тихо сказал я, — кто сможет принять эту энергию и направить её. Как громоотвод.

— И выдержать это, — добавил Сталин, и в его глазах мелькнуло непростое понимание. Он снова видел наперед. — Это должен быть кто-то один. Самый сильный… Самый стойкий…

Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было приказа. Было тяжелое, выстраданное решение главнокомандующего, отправляющего своего солдата на верную гибель.

— Товарищ Чума… Сможешь ли ты выдержать это наше оружие, если оно будет создано? Сможешь ли… ты… стать этим щитом?

— Так точно, товарищ Сталин! Я готов! Только это оружие еще придётся разработать и создать. А у нас, боюсь, на это банально может не хватить времени.

Мой ответ повис в воздухе, тяжелый и безвозвратный, как надгробная плита. В нем не было бравады, лишь холодная констатация фактов.

— Однако у меня есть иное предложение, Иосиф Виссарионович, — голос мой прозвучал твёрдо. — Пока профессор Трефилов работает над нашим «щитом», мы можем нанести упреждающий удар. Голод и Война не могут действовать самостоятельно. Их сила здесь, в нашем мире, зависит от «проводников» — тех, кто сознательно отворяет им дверь, не понимая, что и сам находится под ударом.

Я сделал паузу, давая словам улечься.

— В берлинских оккультных кругах рейха всего лишь два ключевых игрока: Вилигут и Левин. Если они и будут действовать, то только через этих деятелей. Без них связь станет неустойчивой, сила Всадников ослабнет, и у нас появится драгоценное время.

Сталин пристально смотрел на меня, его пальцы неподвижно замерли на трубке.

— Ты предлагаешь устранить их? — медленно проговорил он, и в его глазах зажегся холодный, расчётливый огонь.

— Именно так, товарищ Сталин. Лишите рейх его колдунов — и вы лишите Войну и Голод их главных жрецов. Мы подорвём их операционную базу. Это не победа, но это переведёт дуэт в пассивную фазу, что даст нам необходимую передышку.

— И каким образом ты собираешься это сделать? — спросил Иосиф Виссарионович, и в его тоне сквозило не сомнение, а потребность оценить все риски операции.

— Забросьте меня в Берлин. Прямо в логово зверя. Я смогу найти их, пока они этого не ждут. И я смогу… решить этот вопрос. Раз и навсегда.

В кабинете повисла гробовая тишина. Профессор Трефилов побледнел, а Ваня смотрел на меня с ужасом и восхищением. С его точки зрения это был безумный план. Самоубийственная миссия. Но в глазах Сталина я видел иное — стратега, видящего не безумие, но потенциал. Ход, который никто не ожидает. Он медленно кивнул, дым от его трубки снова пополз к потолку.

— Рискованно, товарищ Чума… Очэнь рискованно. Но… нэ лишено логики, — произнёс он наконец. — И очэнь по-совэтски. Бить врага надо на его