В холод - Нелл Уайт-Смит

Я выдохнула, попытавшись скинуть с себя напряжение. Внутренне и только внутренне я признала, что повела себя грубо и нарушила негласные правила личных границ. Соблюдение правил здесь, в полной изоляции, особенно важно — нам ведь, по сути, некуда спрятаться, и не существует дома или третьего места, куда бы мы скрылись друг от друга. Но речь шла о жизни и смерти.

Увидев, что я задержалась, молодой лингвист отдал знак приглашения кружкой.

— Ну как, присоединитесь? А то я, кажется, балую себя в одиночку, что не слишком вежливо. У меня сорт с остринкой. Пробовали?

Я поняла, что его не слушаю и не слышу, по кругу повторяя внутри себя мысль: возникновение синдрома края мира не случайность, где-то существует возбудитель, и мы отравлены, мы все отравлены, спасения нет, ведь яд внутри ликровой сети, а значит — внутри каждого.

— Ваше решение? Налить вам кружечку? Обещаю, остринка там исключительно номинальная, вы не заплачете.

— Я собиралась сделать пару кругов на лыжах, я… — Я взяла себя в тиски, сосредоточилась на текущем моменте и собственном теле, на айровом свете кабинета и простых вещах на столе лингвиста. Я здесь, я сейчас, я не в страшном и неконтролируемом будущем. — Извините меня. Как ваша рука?

Он взглянул на повязку, наложенную после укуса пришедшей из снегов женщины, будто впервые ее увидел, и улыбнулся.

— Я выжил. Определенно выжил. Все-таки какао?

Я сдалась. Прошла вперед и позволила налить себе из недавно принесенного с кухни чайника, не спрашивая, откуда у него вторая кружка в кабинете, рассчитанном на одного, и… почему, собственно, его кабинет личный, учитывая, насколько плотно помещались остальные научные сотрудники. Задавать подобные вопросы невежливо, но кое-что в этом странном кабинете у этого странного механоида не могла проигнорировать даже я.

— Для чего у вас огнемет?

Он взглянул на стену, где висело весьма нетипичное для лингвиста приспособление, и ответил вполне серьезно:

— Как я и писал вам во всех своих письмах, на случай, если ситуация выйдет из-под контроля…

— Каких письмах? Вы ничего мне не писали.

— Госпожа Дьярваннарр? — уточнил он, назвав имя моей коллеги и блестящего гляциолога, экстраординарного профессора Университета Черных Дорог. — Это же вы? Мне сказали, что…

— Вам сказали, что в состав экспедиции войдет госпожа Дьярваннарр, но потом ее место продали моему отцу. — Закончив фразу, я почувствовала, что мне лучше уйти, но лингвист проворно поймал меня за локоть.

— Мое имя Мейвар. Раз вы здесь и я здесь, то… приятно познакомиться? Ведь это… — он сделал паузу, сосредоточив мое внимание на последнем слове, — приятно.

Я заставила сердце внутри груди утихнуть. Забыть о несправедливости, о том, как повели себя «Северные Линии». Сегодня они продали место мне, и это значит, что завтра они продадут мое место кому-то еще. Даже зная, что в реальности он менее компетентен, что в реальности он… хуже настолько, насколько я хуже, неопытнее и слабее духом, чем Дьярваннарр.

— Меня зовут Лейна.

Я стояла, прижавшись спиной к стене. Мейвар встал рядом, улыбнулся приветливо и кое-что пояснил:

— Моя задача — понять, с чем мы можем столкнуться в случае, если Хрустальное Око не просто работал после запуска, не просто продолжил работать после появления ледяного панциря Белой Тишины. Я хочу понять, как выглядит город в случае, если он жив и работает до сих пор.

Я прыснула, и он наигранно нахмурился:

— Я ничего не сбрасываю со счетов. Подумайте сами: мы погрузили в глубокие слои земли работающий и вполне живой город. Ни одного механоида внутри, но зато в железных венах струятся неисчислимые тонны ликры, а в ней — вся информация о строителях города. И тонны войры, способной отстроить механоидов заново. Из чистой механики.

— Опять ваши сказки?

— Рассказать вам сказу о мамонтах? — Он начал сразу же, определенно не давая мне секунды на отказ. — Когда-то давно мамонты ходили по территории, ставшей потом Белой Тишиной, и носили внутри себя механоидов. Они походили… на древние ходячие дома. Мамонты здесь чувствовали себя привольно, и не было на них ни демонов, ни корпораций, ни даже Центра кадрового администрирования.

Я не сдержала улыбки, и он ответил мне тем же, продолжив рассказ уже в более размеренной манере:

— Но вот откуда ни возьмись начали повсюду нарастать льды, и мамонты, каким бы жестким ни был их волос, каким бы плотным ни был жир, какими бы сильными ни были их органические кости, начали медленно умирать. Один за другим они отступали в более теплые края, но там на них нападали местные механоиды, не понимавшие, что они такое, и боявшиеся их. Так оно все и шло до тех пор, пока не остался самый-самый последний мамонт.

— Наверное, он очень грустил.

— Еще бы! — горячо поддержал меня сказочник. — Он поселился в небольшом северном городе. Внутри у него, конечно, жил народ механоидов. И ему настолько хотелось вернуться на Белую Тишину, что однажды утром мамонт встал и пошел в снега. Все жители северного города, где он нашел приют, высыпали за межи. Они стали кричать ему, чтобы он одумался и повернул назад. Они плакали, уговаривали его, обещали заботиться о нем и о его народе. Сердце мамонта разрывалось от мысли, что он оставит своих друзей навсегда. Но так он любил свой северный край, так хотелось ему на родину, даже если там ждала смерть от холода, что он съел собственные уши, чтобы не слышать крики друзей, умолявших его остаться в безопасности. Отсюда и пошло выражение «съесть собственные уши» — в значении «вернуться однажды туда, где ждет несомненная опасность, но где живет твое сердце».

— Никогда не слышала этого выражения.

— Вот именно, оно в ходу только здесь! — вспыхнул Мейвар и сделал глоток из кружки с чрезвычайно довольным видом.

— И вы приехали сюда, считая, что Хрустальное Око еще жив, потому что на севере есть легенды и поговорки о мамонтах и эти поговорки не встречаются во всем остальном мире?

— Если коротко, то да.

— Вот это вы продали спонсорам? Серьезно?

— Это, а еще я собрал на их глазах кое-что из ликры Рода-из-под-Золотых-крон, умершего в начале Второй Войны Теней! Кое-что из ликры, имеющей только воспоминания о механоидах, живших и работавших на заводе, но эта память сохранялась в ликре на протяжении поколений. Вы не представляете, насколько глубоко внутри железных вен лежит память о нас и как она возвращается, однажды почти забывшись. — Неожиданно подхватившись, он встал напротив меня. — Когда мы рождаемся, у нас нет механических частей. Только органические мешочки, внутри