Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

[1] Квесты известны с начала 70-х, хотя графика у тогдашних компьютерных игр была никудышней.

Глава 14

Пятница, 25 мая. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Утро нового дня… Последнее школьное утро.

Однажды я уже пережил его, но не запомнил совершенно. Что тогда чувствовал Дюха Соколов, разболтанный, разбросанный отрок, самоуверенный в своем дремучем незнании, но с дерзкими претензиями к бытию?

Да что ему было чувствовать — целую жизнь тому назад? Скуку и томление… Пугливое ожидание перемен…

Сощурившись, я осмотрелся.

Торжественная линейка гудела, роптала, смеялась в некоем едином стайном порыве, и только в нашем строю выпускников наблюдался лёгкий разброд.

Женька с Никитой постоянно вертелись и хихикали, а вот Зорька, стоявшая с ними рядом, была задумчива, сумрачна даже. Яся жмурилась на солнце и выглядела абсолютно спокойной — уж она-то давно осознала ныне завершающееся действо, просчитала ходы… Наверное.

Ира Родина казалась сегодня особенно взрослой — она рассеянно оглядывала суетливых непосед-малолеток и «смену» из девятых классов; вздыхающих родителей и не менее сентиментальных учителей с целыми охапками цветов в руках. Может, Иринка что-то поняла о себе, о Пашке? Смоделировала судьбу — и готовится принять новое, неизведанное житьё?

А вот сам Паштет как будто остался прежним — то же задорное простодушие, что переполняло его и вчера, и десять лет назад. Хотя, быть может, именно в этом и заключается сила? «Товарищ комиссар» небрежно отметает житейский негатив — добивается своего, не тратя силы на глупые рефлексии?

А вот Сёма или Армен — другие. Резник обходится без Пашкиной прямоты, часто выбирая окольный путь, но его хитроумие лишено вероломства. Напротив, Сёма болезненно воспринимает малейшую несправедливость…

Я улыбнулся с оттенком гордости, припомнив, как повлиял на его натуру — и прямо, и через работу в отряде. Ранее Резник был склонен к осмеянию «советской действительности», но постепенно отошел от дешевого ёрничанья…

«Ну, не стоит так уж себя нахваливать, — усмехнулся я. — Маринка его тоже хорошенько повоспитывала!»

Да, наши девчонки — просто клад! Есть такой славный статус — «спутница жизни». Обычно ему придают пассивное звучание — дескать, сильный мужчина впереди, а слабая женщина следует за ним, за его спиной, послушная и ведомая. А это кому как!

Мало кто знает, что Земля обязана Луне не только светом по ночам, но и миллиардолетней стабильностью — наша планета именно в паре с естественным спутником сохраняет неизменным наклон оси. Не будь Луны, Земля могла бы и боком катиться по орбите, и торчком-волчком, то есть, прощай, постоянство!

…Мои зрачки смотрели в прищур, как в амбразуру. Сфокусировались на Клюевой — и уголок рта чуть дрогнул. Похоже, Ирочка не слишком озабочена «перевоспитанием» Акопяна! Ара устраивает её таким, каков есть — мягким, спокойным, покладистым и уступчивым…

Правда, анализом я утруждал себя мимолётно. Просто теребил «воспоминания о будущем» — кто кем стал, с кем остался, хотя в памяти удержался далеко не любой. И не любая.

Моим вниманием чаще всего завладевала Кузя, и девушка словно играла со мною в «гляделки» — она то распахивала глаза, как будто шокированная пристальностью, то подпускала к губам медовую усмешечку, обещавшую всё, и даже больше.

Наташа, заразка, чувствовала, что меня тянет к ней, вот и забавлялась, не позволяя влечению остыть. Взгляд мой поневоле соскальзывал с её стройных ножек, метался стыдливо и виновато, пока не находил Тому.

Нечаянная, робкая радость сразу же толкалась внутри, разливаясь нежным теплом, стоило лишь уловить сияние Томиной улыбки. И я, удрученный грядущими смутами, отягощенный думами, тут же словно воспарял, испытывая момент счастья.

Мне было понятно и дано в ощущениях, что фройляйн Гессау-Эберлейн, став милой фрау, никогда и ни в чем не попрекнет своего суженого, никогда не осудит его, не глянет с недоверием. Просто потому, что полна любви к нему, и это чувство не иссякнет за годы и вёрсты трудного пути. А любит она только меня…

Я потому и не огорчался будущей несвободе — понимал, что любовь Томочки светла, а зависимость от нее — сладка. Да, я постепенно привыкал к послезавтрашней доле, не противился ей и соглашался заранее!

Снова глянув на «Мелкую», улыбнулся, подумав, что однажды, хотя бы в наш день рождения, обязательно расскажу ей обо всём этом… Ну, может, не первым, а после того, как она сама признается, какую судьбу прочит себе и мне…

— … Дорогие наши выпускники! — загремел голос Тыблока, отражаясь от стен и разносясь гулким эхо. — Окончание школы — это событие! Я бы сравнила его с долгим восхождением на перевал… Десять лет ваш класс поднимался на гору в связке, как альпинисты. Кто-то шел сам, кого-то подтягивали, тащили… — многие заулыбались, понятливо или стыдливо. — Знаете, наверное, что у всех этих скалолазов — череда лагерей на пути к вершине? Когда-то вы добрались до первого лагеря, а сегодня у вас — десятый. Перевал! Минует пора экзаменов, и вам вручат аттестаты зрелости. Но не думайте, что дорога с перевала будет гладким, удобным спуском! Кто-то из вас пойдет дальше и поднимется выше, а кто-то выберет, как ему кажется, простой путь, в обход горы… — директриса медленно покачала головой. — Нет, ребята и девчата! Простой жизни не бывает! Какой бы вы ни сделали выбор, испытания и трудности вас не минуют. Но я очень надеюсь, что истинный экзамен — жизнью! — вы сдадите на «четыре» и «пять»! В добрый путь, выпускники!

— Спасибо! Спасибо! — заголосили девчонки.

А вот и глазки заблестели, заморгали слипшиеся ресницы… Проняло наших красоток! Каждая из них, кроме Яси и Кузи, держала в пальцах веревочку воздушного шарика — красные, синие, зеленые, желтые пузыри качались и терлись надутыми боками.

— На счет «три»! — тонко выкрикнула Зиночка, водя руками, словно дирижируя. — Ра-аз… Два-а… Три!

И шарики, унося потаённые желания, взошли над линейкой, над школой, над улицей. Ветер подхватил их и понёс, играя.

А теперь…

В неровное каре школьников, их учителей, пап, мам и дедушек с бабушками вышагнул Паштет. Подсадив на плечо крошечную девочку-первоклашку, он гордо ступал, обходя строй. Малышка в белом отутюженном передничке, в гольфиках и с огромными бантами, придававшими ей сходство с Чебурашкой, лучилась от восторга — и выколачивала заливистую ноту, держа обеими ручонками начищенный до