Рассвет русского царства. Книга 5 - Тимофей Грехов

— Я так понимаю, — спросил я, — за Егорку, подмастерье, отдать её хочешь? Парень, вроде, толковый и…

Лицо Артёма снова помрачнело, и я замолчал.

— Хотел, — ответил он. — Думал об этом. Парень он работящий… Но вижу, что не пара он ей.

— Почему? — удивился я. — Вроде ладили они.

— Не пара, — упрямо повторил кузнец. — Парень он хороший, спору нет. Вот только с того дня, когда её купцы похитили, и ты побил его… помнишь?

Я поморщился, ведь как такое забудешь.

— Помнишь, — утвердительно кивнул Артём, видя мою реакцию. — Так вот, он с тех пор злобу затаил.

— На меня? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— На тебя, — подтвердил Артём. — Но понимаешь… с ним я разговаривал. Вроде головой всё понимает. Что время было такое, что ты за Олену боялся, что горячка… Но сердцем ему обидно было, что подозрения на него пали, что побили ни за что. Не смог он это простить.

Я задумался, вспоминая тот день.

— Знаешь, — признал я, — в тот момент я и впрямь голову немного потерял. Виноват я перед ним и, по сути, Егору есть на что сердиться. Любой бы на его месте обиделся.

— Нет, — неожиданно твёрдо возразил Артём. — Невместно простолюдину на господина сердиться, коли господин по делу спрашивает, пусть и не разобравшись. Ты власть, твоё право. А он… гордыня в нём взыграла. А гордыня для простолюдина, грех великий. Если он на тебя зуб точит, то и на Олену потом злость срывать будет, что из-за неё пострадал. В общем, не подходит он Олене.

Я посмотрел на кузнеца. Не всю логику его я понял, но какое-то зерно истины в его словах было.

— Ну, как знаешь, тебе виднее, — сказал я. — Но вину свою я всё одно чувствую. А Егору я потом подарок с извинениями отправлю.

Я повернулся к Артёму.

— Что ему подарить? Чего у него нет, а хотелось бы?

Артём задумался, почесал в затылке, прикидывая.

— Молот, — тут же ответил он. — Хороший кузнечный молот. Его старый-то щербатым стал, да и легок уже для его руки.

— Молот так молот, — кивнул я. — Хотя лучше я ему металл справный дам. А он сам себе молот и выкует.

Артём кивнул, и я видел, что он уже окончательно успокоился.

— Ладно, — сказал я, хлопая себя по коленям. — Пора и дочь твою обрадовать, что отец пришёл.

Мы встали и подошли к двери, после чего я крикнул в глубину дома.

— Олена! Выходи, отец за тобой пришёл!

Через минуту в сенях послышались лёгкие шаги. Олена вышла и бросила испуганный взгляд на отца, потом на меня. В её глазах читался немой вопрос: «Ты ему сказал?»

Я чуть заметно кивнул ей и улыбнулся одними глазами, давая понять, что всё хорошо и я сдержал слово.

Олена выдохнула. Она посмотрела на своего отца. Тот подошёл к ней и, не говоря ни слова, крепко обнял, прижав её голову к груди своей огромной ручищей.

— Пойдём домой, дочка, — сказал он, гладя её по спине. — Матери скажем, что засиделась. Нечего ей знать лишнее.

Олена всхлипнула и закивала, пряча лицо в отцовский тулуп. Потом она отстранилась и посмотрела на меня.

— Спасибо, Дмитрий Григорьевич… — проговорила она. — За всё.

— Идите с Богом, — ответил я.

Я стоял на крыльце и смотрел, как они уходят со двора… могучая фигура кузнеца и хрупкая фигурка его дочери.

А на следующий день во двор въехал знакомый обоз. Ярослав Бледный, как говорится, совсем «не опоздал»!

Спешившись, он первым делом облапал меня, похлопывая по спине, а затем, увидев выбежавшую на крыльцо Алёну, расплылся в широкой улыбке и подхватил сестру на руки, кружа её, словно пушинку.

— Ну, здравствуй, сестрёнка! — воскликнул он на весь двор. — Совсем расцвела! Смотри, Дима, уведу обратно, если обижать будешь!

— Попробуй только, — усмехнулся я. — Сам знаешь, у меня сабля острая.

— Хмм, — ухмыльнулся он, и в ответ сказал. — С удовольствием потом проверю!

Я помнил, что Ярославу выписали мастера сабельного боя, и вроде как Шуйский упоминал, что шурин это дело не забросил.

Вскоре мы прошли в терем.

Ярослав рассказывал семейные новости. Про матушку Ольгу, которая всё хлопочет по хозяйству, про отца, князя Андрея Фёдоровича, который всё больше ворчит на боли в пояснице, но дела не бросает.

Но я видел… вернее понимал, что раз Ярослав не спрашивает, где Шуйский, новость уже дошла до его ушей.

И когда мы с Ярославом остались в горнице одни (Алёна убежала распорядиться насчет бани для брата) он сразу сменил тон.

— Сказывай, — коротко бросил он, беря кубок с квасом. — Что тут у вас стряслось? Я навстречу разъезд встретил… и Алексея видел. Лицо у него… — Ярослав покрутил рукой у своей челюсти. — Будто лошадь лягнула.

— Не лошадь, — мрачно ответил я. — Я.

Ярослав покачал головой.

— Да уж как-то догадался, что только мой родич может сына воеводы избить, а потом его выгнать, как пса шелудивого из вотчины, — ворчливым тоном сказал он.

— И не жалею, — отрезал я. После чего я рассказал. Всё как есть, без прикрас. Про пьянку, про выходку Алексея, про Олену и выбитую дверь.

Ярослав слушал молча, не перебивая.

— Вот же скотина! — выдохнул он. — Я знал, что он дурной по пьяни, но чтоб настолько… Я ведь почему с ним особо не вожусь? Именно поэтому! С ним глаз да глаз нужен. Трезвый — человек человеком, а как хмельное в башку ударит — зверь просыпается. Не отдых приятный, как с тобой, а будто по лезвию клинка ходишь… — Он помолчал, глядя в окно. — Слушай, но он ведь не один же приехал? С ним проверенные люди Василия Федоровича, отца его, разве не с ним были? Почему не уследили?

— Жрали, — зло бросил я. — В казарме сидели, пиво лакали.

— Нет, Дима, — покачал головой Ярослав. — Тут что-то не так. Это их не оправдывает. Уверен, Василий Фёдорович, отправляя сына, настрого приказал глаз с него не спускать. Он знает натуру Алексея лучше нас с тобой. Воины эти головой