Император Пограничья 24 - Евгений И. Астахов

его по-настоящему жаль, как верного боевого товарища. Редкий Реликт, обкатанный в десятках боёв до самого конца выполнял свою функцию, оберегая мою жизнь, а в итоге Соколовский обратил его в оружие против меня самого. Я сделал мысленную заметку: следующий доспех делать из материала, который никогда не был органикой.

Федот привёл целителя через десять минут. Невысокая женщина лет сорока, с короткой стрижкой каре, личный врач госпожи Текумсе-Дюваль, вошла деловито, положила на стул кожаную сумку с артефактами и попросила меня снять куртку. Я стянул её, и целительница замерла с руками на полпути к моему боку.

Секунды три она молчала, разглядывая сеть металлических нитей, скоб и швов, покрывавшую мой торс от подмышки до паха. Потом медленно обошла меня, осмотрела спину, присела, чтобы оценить бедро, и выпрямилась. Лицо у неё побелело.

— Кто это с вами сделал? — спросила она, имея в виду не раны, а металл внутри них.

— Жизнь… — философски ответил я.

Поняв, что мои шутки её интересуют в последнюю очередь уточнил:

— Я сам. Купировал повреждения, полученные в ходе боя.

Целительница провела ладонью над моим боком, не касаясь кожи. Пальцы её слегка дрожали, и я не мог определить, от гнева или от потрясения.

— Вы загерметизировали сосуды металлом, — проговорила она, подбирая слова так, словно пыталась не выругаться. — Стянули разорванные мышцы скобами. Замуровали инородные тела стальной сеткой. В животе. Рядом с кишечником.

— Альтернативой была смерть, — пояснил я.

Целительница выдохнула через нос, длинно и сосредоточенно, и раскрыла сумку. Следующие сорок минут она работала: размягчала металлические швы своей магией, аккуратно извлекала скобы, заращивала повреждённые сосуды и мышечные волокна слой за слоем. Межрёберную рану, самую тяжёлую, она обработала трижды, каждый раз качая головой. Обломки корней из спины вышли шестью кусками, и каждый целительница осматривала так, словно он мог ожить в её руках. С бедром и плечом она справилась быстрее, оставив лишь розовые полосы свежей кожи. Живот потребовал ювелирной работы — стальную сетку, окружавшую обломки, пришлось снимать фрагмент за фрагментом, чтобы не задеть кишечную стенку.

Когда всё было закончено, целительница выпрямилась, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня взглядом, в котором профессиональная оценка боролась с обычным человеческим изумлением.

— Вам нужен покой, — сказала она. — Минимум трое суток. Лучше пять.

— У меня есть четыре часа, — со вздохом ответил я.

Целительница пробормотала что-то про чокнутых русских и не стала спорить. Собрала сумку, коротко поклонилась и вышла. Я лёг на застеленную кровать и закрыл глаза. Тело, избавленное от металлических заплат, ныло целиком, от макушки до пяток, тупой ровной болью. И всё же сон пришёл мгновенно.

* * *

Около двух часов дня я сидел за овальным столом в кабинете Хранительницы. Несколько часов сна выровняли мысли, хотя всё тело ощущалось так, будто меня скинули в карьер в завязанном у горловины мешке.

Вокруг стола расположилось высшее руководство Бастиона. Мари-Луиз занимала торцевое кресло, прямая и собранная, в карминовом платье с небольшим вырезом у шеи. По правую руку от неё сидел Лавалле, переодевшийся в свежий мундир, с рукой всё ещё в шине. По левую — Накомис Бижики, менталистка с жёстким лицом и тёмными глазами, в которых не читалось ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Рядом с ними примостились представитель промышленной гильдии — пожилой француз в сером сюртуке, с тонкими усами и настороженным взглядом, а также казначей Бастиона — худая женщина лет пятидесяти с пучком седеющих волос и очками на кончике носа. Дальше по кругу сидели двое, которых я видел впервые. Начальник портальной станции — сухощавый мужчина лет шестидесяти с длинным лицом и залысинами, представившийся Огастусом Перкинсом. Генерал Детройтского гарнизона — грузный чернокожий офицер по имени Натаниэль Дэвис, с квадратной челюстью, бычьей шеей и тяжёлыми руками, сложенными на столе.

Я занял место напротив Хранительницы и взял на себя роль, к которой привык: командира, вырабатывающего план в условиях ограниченного времени. Никто из присутствующих не возразил. Минувшей ночью я в одиночку убил Архимагистра Соколовского, вытащил из подвала десяток пленников и увёл людей из-под удара Абсолюта. Хранительница слушала меня, а остальные слушали Хранительницу. Этого было достаточно.

— Начнём с эвакуации, — сказал я.

— Как я уже сказал, всё небоеспособное население Детройта нужно вывести через порталы. Дети, старики, раненые, больные. Немедленно. В первую очередь — из пригородных районов, ближайших к озёрам.

Тишина продержалась секунды три.

— Даже если убрать в сторону вопрос полномочий, — заговорил Лавалле, тщательно подбирая слова, — подобный шаг будет политическим самоубийством. Если руководство Бастиона объявит массовую эвакуацию, это равносильно признанию, что мы не способны защитить собственный город. Доверие к Совету рухнет мгновенно. Каждый союзник, каждый торговый партнёр, каждый Бастион на континенте воспримет это как сигнал: Детройт сдаётся. И учтите ещё одно: если люди уйдут, они не вернутся. Ни через неделю, ни через месяц. Они осядут в Новом Амстердаме, в Сан-Франциско, устроятся, пустят корни. Мы можем отбить Абсолюта и обнаружить, что защищали пустой город.

Бижики кивнула, и я с некоторым удивлением отметил, что представительница индейской фракции поддерживает франкоязычного советника. В вопросе эвакуации два извечных противника сходились.

— Общественный порядок рухнет в тот момент, когда население узнает о масштабе угрозы, — добавила Накомис, глядя на меня прямо. — Паника, давка у порталов, мародёрство. Мы знаем, как это происходит. И учтите, ни один Бастион в истории не объявлял полную эвакуацию. Ни разу. Господин Лавалле прав. Если мы станем первыми, каждый торговый контракт и кредитная линия аннулируются до того, как последний беженец пройдёт через портал.

Огастус Перкинс, начальник портальной станции, поднял ладонь.

— Да и куда эвакуировать? — спросил он голосом, в котором звучала усталость практика, привыкшего иметь дело с цифрами. — Четверть миллиона человек. Ни Новый Амстердам, ни Сан-Франциско не готовы принять такое количество беженцев без предварительных договорённостей. Нет жилья, нет продовольственных запасов, нет возможности обеспечить санитарные условия. Это всё требует тщательной проработки.

Этьенн снова вступил:

— Преждевременная эвакуация парализует город и подорвёт обороноспособность. Ремесленники, обслуживающий персонал, рабочие литейных дворов нужны для поддержания функционирования оборонной инфраструктуры. Если мы выведем их, кто будет лить снаряды? Кто будет заряжать рунные контуры стационарных орудий?

Я выслушал каждого. Потом заговорил.

— Все эти люди — потенциальные солдаты противника, — произнёс я, и за столом стало тихо. — Каждый погибший мирный житель встанет Трухляком и пополнит армию Хлада. Сегодня ваш литейщик отливает снаряды. Завтра он мёртв, а через десять минут он убивает ещё троих и выпивает их души, становясь Стригой. Если не начать эвакуацию сейчас, хотя бы детей, стариков, то есть, тех, кто не может воевать,