Битва за Москву - Михаил Дорин

Майор кивнул, и попросил нас с Васей подождать его в приёмной. В тесном помещении оперативной группы находилось несколько человек. Здесь были рабочие места со столами, полными бумаг. За печатной машинкой сидел ефрейтор, быстро вбивая какие-то данные в бланки. Капитан, который заглядывал в кабинет, курил папиросу и читал документ за своим столом. А в дальнем углу я увидел, как на топчанах спали ещё двое, укрывшись шинелями.

Майор подошёл к телефону УНА-И и взял трубку.

— Да, слушаю, товарищ подполковник.

Он долго кивал, что-то говорил спокойным голосом, посматривая в бумаги.

— Понял вас, и тут ещё ваш Михайлов лётчика себе присмотрел. Дадим? Сейчас, — сказал кадровик и протянул мне трубку.

Я взял её и прислонил к уху. Сразу послышался посторонний шум, сквозь который был слышен громкий голос Бати.

— Здорово, Андрей! Чего ты там выпрашиваешь в кадрах?

— Товарищ командир, доброй ночи! Не выпрашиваю, но лётчики нужны. Тем более с опытом. А этого сержанта всё равно пока держат в резерве.

— Правильно держат. У тебя с Коровиным и так уже летчиков много, в сравнении с остальными полками. Со временем еще может кого дадим. Зачем тебе этот… как у него фамилия?

В этот момент я осознал, что даже фамилии не знаю Василия. Я быстро повернулся к нему, чтобы узнать.

— Фамилия, — шепнул я, смотря на Васю.

— Пупкин, — громко произнёс он.

Все в комнате засмеялись, а вот я был удивлён такому совпадению.

— Фамилия у него Пупкин, а зовут Вася, — произнёс я в трубку.

— Неудачная шутка, Михайлов.

— Никаких шуток. Человека зовут сержант Василий Пупкин. Забираю под свою ответственность и опеку.

Резников прокашлялся, пытаясь понять всю нелепость подобного сочетания имени и фамилии. Я сам смотрел на Васю и не верил в такое совпадение. Так и хочется сказать «вот ты какой, Василий Пупкин».

— Словами ты прям какими заговорил — «опека» и «ответственность»! Ладно, верни трубку «кадрам».

Майор забрал у меня трубку и продолжил разговор. Я же вернулся к Васе и не удержался от вопроса.

— Ты что, реально Вася Пупкин? — спросил я.

— Ну да. Так меня зовут. А что?

— Да, ничего. Не думал, что когда-нибудь с тобой… кхм… встречусь, — улыбнулся я.

Кадровик закончил разговор, взял у Пупкина его документы и передал их ефрейтору.

— Оформи его в 126-й простым лётчиком. Эх, Михайлов, сил тебе и выдержки. Следи за своим… Пупкиным, — посмеялся кадровик.

— Благодарю, — ответил я.

Мы вышли в коридор и сели на скамью, чтобы подождать документы. В этот момент заглянул к нам Ростислав Шадрин. Они с Гавриловым уже «накурились», пока меня ждали, но я объяснил причину задержки.

— Ну отлично! Мы пошли пока что, — сказал капитан, пожал руку Пупкину и вышел и из коридора.

Вася сидел молча. Видно, как он с трудом пытался скрывать радость.

— Андрей Николаевич, спасибо вам. Я вас не подведу. Вот увидите, у меня хорошая техника пилотирования… — начал Пупкин меня убеждать, какой он подготовленный.

Верить ему можно, но следует всё равно проверить. Вася ведь долго не летал. Как и я, между прочим. Так что пару проруливаний и два круга над аэродромом сделать нужно будет.

— Вася, я всё слышал. Твой опыт под сомнение не ставлю, но восстановить навыки нужно. И мне тоже. Так что несколько часов теории и два-три тренировочных круга сделаешь всё равно. Но сначала я.

— Понял, товарищ старший лейтенант…

— Андрей Николаевич. Можно без званий.

— Хорошо, товарищ командир, — улыбнулся Василий.

В принципе, обращение «командир» мне даже больше нравится. В своей жизни я не особо много людей называл именно так. Чтобы к тебе обращались «командир», надо заслужить ещё такое право.

И всё же, я хотел ещё кое-что узнать о Пупкине. Когда ему вернули документы и он их проверил, мы с ним вышли на улицу и направились на окраину леса, где и размешался наш полк.

Идти пришлось почти в полной темноте. Иногда я подсвечивал тропинку фонариком, а в небе периодически из-за облаков выглядывала луна.

— Вася, а теперь расскажи, как же ты умудрился получить «небоевую травму»? Да ещё и такую, как одновременный перелом костей голени и перелом ключицы.

Действительно, сочетание повреждений было феноменальным. Не хватает ещё и сотрясения мозга, но тогда бы у Пупкина возникли бы сложности на медкомиссии.

— Полетел я на «Чайке» на доставку почты, а прилетел с тем, что фашиста завалил по пути. Похоже, что один из аэродромов под Киевом летели бомбить. Техник мой, Митька, бежит к самолёту и радуется. Мол, отбились, и ни одна бомба на аэродром не упала. Я из кабины на плоскость вылезаю, гордый такой, хочу рукой махнуть. Начинаю смеяться, делаю шаг назад, а перкаль-то на крыле маслом из движка забрызгана. Сапог и поехал, как по льду. Я руками воздух загребаю… — рассказывал Вася.

— Ага, пытаешься срыв в штопор предотвратить, — добавил я.

— Само собой. Головой же вниз лечу. Так бы если на голову, то может быть и ничего. Она у меня как камень, а вот нога не выдержала. Я на неё приземлился, и она хрустнула. А тут ещё ведро рядом кто-то уже поставил. Ну я об него плечом. Честное слово, никакого злого умысла, товарищ командир.

— Ну да. Исключительно аэродинамический просчёт на посадке, верно⁈ Ты в следующий раз менее эмоционально воздушные победы отмечай, Вася, — сказал я, когда мы уже подошли к домикам проживания.

Однако, для начала нам надо было пройти в землянку к Коровину.

Если совсем уж соблюдать порядок прибытия в часть, то надо было бы сдать сначала документы в строевое отделение. И уже потом нас бы представили командиру.

Найти штабную землянку командного пункта в темноте было сложно. Это была не наспех вырытая яма с траншеей, а основательное инженерное сооружение.

Вниз вели крутые земляные ступени, укреплённые досками. Вход закрывала деревянная дверь, обитая плащ-палаткой снаружи.

— Разрешите войти? — спросил я, заглянув внутрь.

— Андрей, заходи, — махнул мне Василий Иванович, и мы с Пупкиным вошли.

Внутри был запах сырой земли и табачного дыма. Освещалось помещение подвесными керосиновыми лампами «летучая мышь». А над столом, где сидел Коровин, висела тусклая электрическая лампочка.

В углу гудела железная печка-буржуйка. Под Тулой в конце сентября уже нежарко. Вдоль бревенчатых стен тянулись