КОМСОМОЛ-3 - Ольга Войлошникова

А чего он? Дурак дурацкий! На парадное построение столько народу заявилось — всякая родня, люди уважаемые, бабушка, мама, тётя Марта, девчонок целый выводок — и Маша с Вильгельминой среди них. И тут Тургэн, не снижая громкости:

— Гляньте, парни, какая красапеточка! Куколка просто! — это, значицца, про нашу Машу! И таращился на неё, как дурень, с полным восторгом. Да ещё подмигивал — это уж вовсе ни в какие ворота!

Я ему, как в казарму отпустили, всё и высказал. И что дубина он стоеросовая и вообще. Только договорились же по голове не бить. Почему башка так болит?..

Так обидно было, что я хотел вслух сказать: «Тургэн, мы же договорились!» — но вышло только мычание. И тут в мои мысли вломился ещё один, весьма досадующий голос:

Нет здесь никакого Тургэна!

А кто есть? Ты кто?

Ау! Ты чего? Совсем дурку-то не гоняй!

А-а-а-а, это ты! — мой Зверь! Как же я забыл про него, етитская сила…

Правильно, кто ещё тут ошиваться будет?

Я в очередной раз попытался открыть глаза и к моей неимоверной радости это получилось.

Перед глазами где-то в вышине возвышался сводчатый потолок, по которому бегали зелёные почему-то сполохи. Повернуть голову не получилось. Скосить глаза — тоже. Так что я лежал и разглядывал зелёные блики, скользящие по потолку.

Ядрёна колупайка, надо ж так облажаться! Драка с Тургэшкой когда была? Чуть не три года назад! И на следующий день на утреннем построении болело вообще всё. Кроме головы — это, справедливости ради, отметим отдельно. И вообще, как выяснилось, Тургэн оказался нормальным парнем. Ну простоват был по-первости, что ж…

Ладно. Меня, честно говоря, больше настоящее интересует. Для начала, где я?

Последнее что помню, это как вылез из танка. Ещё заляпавшись в останках офицерских. Неаккуратно…

Из танка… Из танка… Внезапно события последних трёх недель вспомнились практически разом, пролетев передо мной, как синема, прокрученная на огромной скорости — вплоть до вчерашнего боя.

Ага. Прямое попадание из основного калибра «Жейона» — не хухры-мухры вам. Спасибо, что живой остался. А что расписной по самое не балуйся — так то уже мелочи!

Это да…

Потолок стремительно потемнел, и я снова провалился в зыбкое беспамятство.

НАБЛЮДЕНИЯ НИКОЛАЯ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

18 января 1948 года, раннее утро

Николай

Призраки не спят — нету у них такой потребности. Поэтому Николай с большим удовольствием брал на себя караульную службу — дежурил, можно сказать, круглыми сутками. Вот и сейчас он сидел на главных воротах мельницы, пока деды, сославшись на срочность и неотложность, производили его сиятельству какие-то очередные замеры и анализы. Ну и что с того, что дежурил Коля в обнимку с кошкой, за ухом ей почёсывая? Это ж наблюдения не отменяет.

Приближение этой дамочки он издалека почувствовал. В воздухе такое сформировалось густое ощущение, словно гроза со страшной скоростью шла прямо на них. А уж когда увидел мелькающее за деревьями светлое платье и распознал младшего Мюллерова внучка́в руках неизвестной девицы — мигом тревогу поднял! Однако ж толку от этого вышло мало.

Она вломилась в дом, словно буря. И, завидев стариков-профессоров и стойку с пробирками крови для анализов рядом с кроватью распластанного в беспамятстве Аркадия Ильича, закричала на них, словно они были нашкодившие мальчишки. А когда Мюллер вздумал ей возражать, она отлупила его!

Тут Николай почёл за лучшее спрятаться в стене и кошку с собой утащить. Так они и подглядывали — одним глазком. О, как эта девочка трепала профессора — чисто росомаха в ярости! И от него натуральные клочки летели! Так бы, наверное, и прикончила призрака совсем, если бы не отец Бенедикт, прыгающий вокруг и уговаривающий енту фурию. Еле как она его согласилась отпустить, понимаешь. Мюллер, кажись, даже в размерах меньше стал. А потом она милостиво согласилась ознакомиться с книгами, которые совал ей отец Бенедикт.

А потом прибежали Тобиас с Агнессой, и Агнесса начала рассказывать, как Аркадия Ильича исцеляет — ну, тут уж дамочка немножко успокоилась, и даже кой-когда кивать начала…

ОБАЛДЕТЬ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

18 января 1948 года, утро

Аркадий

Вдалеке что-то стеклянно звякнуло, потом громыхнуло, словно деревяшкой о деревяшку стукнули — и снова всё затихло. А, нет! Ругается кто-то. И голос знакомый…

Только не может она тут быть.

Точно, не может. Осталась в больнице у доктора Кнопелева в «нестабильно тяжёлом состоянии». Из-за меня. А теперь её голос тут. Галлюцинации? Хорошо бы, поскольку снова видеть её…

Врёшь! Себе не ври! Ты бы очень был рад её видеть!

И не иметь никакой возможности? Помнишь, чем тот раз закончился?

Это да. — Зверь, казалось, тяжело вздохнул.

Или я вздохнул? А может, и оба вместе.

Я с неимоверным усилием открыл глаза. Ага. Всё тот же сводчатый потолок. Хоть какая-то стабильность! И сполохи на месте. Или это у меня в глазах рябит?

А потом зелёные сполохи на потолке залило белым слепящим светом. Я аж веки прикрыл.

— Господин?.. Аригатаси?..

Всё-таки она. Здесь! Или чудится?

Да пусть бы и чудилось. Я лично соскучился.

Обидно будет — открою глаза, а её нету. А глаза открывать надо. Труса праздновать? Не дождётесь! Коршунов я или погулять вышел?

Открыл глаза.

Она.

* * *

Вообще, лисы по жизни и в быту довольно шумные. И поорать могут, и любят это делать не меньше иных человеческих дамочек. Но если вдруг кицунэ кого-то по-настоящему отругать хотят, то обязательно тихонько. При этом в их речи такие шипящие звуки появляются… словно даже не змея, а целый выводок на тебя сердится.

А если уж в осознание придёшь — кто на тебя шипит — это, знаете, внушает. Волшебная лиса — зверь максимально серьёзный, как деда говаривал.

И вот я лежу, смотрю в золотые глаза, слушаю эдакое шипение и даже толком возразить не получается — поскольку говорить сил нет. А она мне всё-всё высказала. И что «Как я мог?» и «Почему я так наплевательски отношусь к её долгу?» и даже «Убедились, что даже здоровье без неё сохранить не смог!» и… Да много всего.

А я лежал, смотрел на неё и был безобразно счастлив. Значит, вылечил её Кнопелев. Значит, не фатален был наш поцелуй. И даже просто смотреть на ходящую из угла в угол Хотару было очень приятно.

— И каких-то юрэй* себе завели! А вы