Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев

ключицы на его одежде, и бедро уже тоже кровило. Сейчас он ярится, но силы — то уже начали покидать его. Это еще если не считать, что до этого я-то был более-менее свежий, а ему пришлось биться с несколькими людьми, предавшему его. Сидеть в кандалах. Да, явных кровавых ран на одежде на начало поединка на нем не было. Но синяки и ссадины, это уж точно.

Он взревел и ринулся в атаку. Удар, еще удар, я парировал, смещался, отходил. Улыбался ему в лицо. И это бесило все сильнее, сводило с ума.

— Ну что? — Проговорил холодно. — Ты понял?

— Сдохни! — Выпад, почти не оставляющий возможности ему защититься. Все или ничего.

Я резко ушел в сторону и нанес удар, резкий, секущий. Клинок встретил преграду, в кисти отдало небольшим дополнительным напряжением. Брызнула кровь. И я отпрянул в сторону.

Он замер. Глаза навыкате, смотрел перед собой.

Сабля упала на землю. Пальцы до сих пор сжимали ее, только они были отделены от тела как и часть его руки.

— А… — Он опешил, уставился на людей вокруг, на меня, потом на руку. Неужели он так удивлен, что не чувствует боли? Миг и заорал безумно, дико. — А-а-а!!!

Упал на колени, схватился за кровоточащую культю.

— Не… не… Не-е-е-ет! Не… Не может. Невозможно. Москаль! Ты… Ты…

Глаза его буравили меня.

Ему не верилось что все кончилось. Бой занял у нас не так много времени. Я не стал изматывать противника, это было не нужно, он и так был далеко не в лучшей форме. Воспользовался ошибкой и сделал то, что было вполне хорошим исходом.

— Ты! Ты!

— Да, ясновельможный пан Лисовский. — Смотрел на него, видел, что кровь льется. А ведь этот черт нужен мне живым. Проговорил четко и холодно. — Теперь ты мой пленник.

Повернулся к своим людям.

— Рану прижечь. Связать… — Подумал, решение далось мне тяжело, но слова его могли очень многое сделать с моими склонными к вере во всякую мистику людьми. — Язык ему вырвите и сожгите. — Добавил. — Язык сожгите. Чтобы не бранил землю Русскую, нас, меня и Москву нашу. Столицу.

Посадить бы этого упыря на кол за все заслуги, но. Уж больно нужен он мне был живым.

После поражения с Юзефа, как пелена спала. Мои люди заулыбались,зло и опасно. Весь образ бессмертного, непобедимого колдуна, упыря и злодея, вмиг спал. Теперь пред ними был убийца, насильник и просто лихой человек. Да, ясновельможный пан, но это не могло его спасти.

— Не убивать! Нужен живой! — Выкрикнул я. — Нам его по крепостям провести надо и показать. — Что тварь эта теперь у нас. В плену! Собратья!

— Слава! — Взревел кто-то. — Слава государю нашему!

— Слава царю! Слава Игорю Васильевичу! Слава!

Я стоял, смотрел по сторонам, на всех них. На Лисовского, замершего на коленях. Он плакал, согнулся, сжался и смотрел то на меня, то на культю, то на людей вокруг, и я отчетливо понимал. Сейчас ему безмерно страшно.

— Выполнять! — Взревел я. — Должен жить!

Все быстро завертелось. Ну а дальше. Дальше началась рутинная работа. Людей допрашивали, расспрашивали, обыскивали. Вперед ушли дальние дозоры. Назад гонец с вестью о победе, чтобы от сил, оставленных там у малого поселения у реки, уже к Великим Лукам а оттуда к Смоленску и Москве пошли гонцы с вестями.

Ну а мы ждали. Возвращаться смысла не было. Продвинулись немного вперед, нашли место, пригодное для стоянки большого числа людей. И ближе к вечеру оставшиеся силы подтянулись.

С пленными было все очень сложно. Их надо было как-то сортировать. Но пока пришлось гнать их с собой. Видимо до Холма. Там хотя бы городок. Мы в него войдем, если все выгорит, то войдем без боя. Ну и там уже будет малость попроще решить эту проблему.

А пока стоило мне поговорить с Сапегой. Все же он, как шляхтич, должен прояснить мне ситуацию, что делать с его родичами. Кто потребен его дядьке, а кто опасен и может воевать за того же Ходкевича или кого-то еще на территории Речи Посполитой или подле Пскова. Здесь же у нас приграничная территория. Сюда и шведы ходят, и ляхи, и мы раньше тоже ходили. Бывало. Отпустишь кого не следует, и он вольется в ряды иноземных интервентов.

Я разбирал дела, говорил с сотниками, занимался с постановкой лагеря и с учетом полученного имущества и снаряжение. Ждал.

Из интересного помимо оружия, которого конечно у реки мы взяли ощутимо больше, к нам перешли лошади. Много лошадей. Ведь ночью почти все воинство Лисовского атаковало в пешем строю. А их кони дожидались с этой резервной, единственной не участвовавшей в бою, частью. Когда они стали отступать, кого-то пришлось добить, убить, кого-то бросить. Но все же много лошадей попало к нам в руки.

Еще, как доложили мне люди из Сотни Якова, тремя пришлыми этими, лебедем-паном, раком-казаком и щукой-дворянином, была показана казна. Ее спешно здесь пытались зарыть люди Лисовского, и это тоже стало поводом для восстания. Вообще поводов — то было много. Жестокость держит людей в узде, пока есть сила у того, кто запугивает остальных. А заканчивается, то и мощь вся прахом идет.

Так вот к вечеру, к подходу моих войск, я уже пересчитал прибавку к нашей казне. Порадовался, потому что теперь возможностей платить наемникам стало ощутимо больше. Да и лошади, это тоже ценный ресурс, как и оружие. Пока мы побеждали, это все прибывало, и становилась казна моя воинская более богатой.

Не будь татарской угрозы, может даже и не за десять лет, а меньше — год или два с таким имуществом удалось бы перевооружить армию. Все по новому образцу. А дальше наладить производство в Туле.

Но, угроза со Степи давила.

Наконец-то люди мои стали прибывать, и почти сразу к костру моему явился Сапега собственной персоной. Усталый, сонный, злой, сопел тяжело, смотрел исподлобья смурно и явно недоволен был всем и вся.

— Здравствуй, ясновельможный пан. — Махнул рукой. — Садись, поговорим.

— Государь московский. Ты же… Ты же специально меня там оставил? А тут… Тут такие дела! — Выпалил он недовольно. — Говорят, Лисовский у тебя. Говорят, пленен. И люди его. Того, этого.

Я кивнул, махнул рукой, указывая на место.

— Ты присядь, в ногах правды нет.

Он вздохнул, шлепнулся напротив, уставился на меня.